- Чего ты хмуришься, как в жопу раненный? – не выдержал Макар.
Ясинский сделал ему навстречу очень многозначительное движение: как будто он не то придушить Макара хотел, не то в асфальт вкатать. Тот втянул голову в плечи и подался корпусом вперед, готовясь сопротивляться до последнего. Ясинский с силой вдавил ему в руки шлем и оседлал мотоцикл.
- Садись, - сквозь зубы процедил он, отворачиваясь.
Макар постоял, хмуро глядя на него и опасливо сжимая шлем, словно он мог взорваться в любой момент.
- Бегом! – рявкнул Ясинский, повернув голову. Макар скорчил недовольно-непослушную гримасу, но надел шлем и уселся сзади.
Первый перекресток они преодолели очень резво – слишком резво даже на пылкий юношеский взгляд Макара, да еще и практически на красный свет, на втором Стас остановился, и Макар с удовольствием ударил его по плечу.
- Я не камикадзе, придурок! Или ты едешь нормально, или я ссаживаюсь и иду домой! – заорал он. Ясинский отмахнулся и в отместку стукнул его по колену. Путь дальше проходил относительно спокойно, но выдохнуть Макар смог только по приезде. Стас ждал, опустив голову, пока Макар спрыгнет на землю, затем встал и снял шлем. Макар не мог ничего с собой поделать: он нагло любовался им. Ясинский покосился на него, прищурился, но не удивился, не смутился, не начал распространять самодовольство. Он просто пошел к подъезду. Макар рысью понесся за ним, недовольный на себя, что так инфантильно раскрылся, немного недоумевая по поводу реакции Ясинского, но и ощущая удовлетворение, что тот воспринял подобные взгляды совершенно адекватно, без кокетства, ложной скромности или самодовольства.
Стас почти привычно придержал дверь, дожидаясь, когда резвые шаги Макара раздадутся рядом, и пошел к лифту. Ему не особо нужно было оглядываться, ища Макара глазами, чтобы увидеть еще раз это примечательное угловатое лицо с блудливыми болотными глазами, эти неожиданно искусные похотливые губы, которым он иногда ничего не мог противопоставить, эту любопытно вытянутую шею и самолюбиво расправленные плечи. Внешность Макара и особенности его поведения въелись в его память неожиданно хорошо, чтобы можно было просто закрыть глаза и отрешиться: Стас опускал веки и снова сталкивался с наваждением, алчно требовавшим от него еще большего внимания. Он не знал, как справиться с ним; надеялся, что послабление своему искушению, которое он так легкомысленно попустил, принесет и желанное освобождение, но вместо этого весь устремлялся мыслями туда, где находился Макар. Он мог с точностью сказать, что делал и как вел себя Макар, какие жесты совершал и даже как смотрел, и не нужно было даже оглядываться – память почти профессиональная, чего уж. Что злую шутку с ним и сыграло. К своему глубочайшему сожалению, Стас представлял себе Макара слишком отчетливо, практически до болезненного, возбужденного, почти лихорадочного наслаждения. Да еще и эта решимость, с которой он сам пытался отделаться от наслаждения, и та решимость, с которой Макар принял его агрессию, не способствовали умиротворению, которого Стас начал жаждать. Вот сейчас они доберутся до квартиры, и Стас прижмет его к стене, а затем сам не пойми как окажется прижатым, будет срывать с этого гада одежду, и он будет издавать невразумительные, но требовательные звуки, срывая одежду с него, и шиш получится оказаться сверху и прижать Макара к кровати, потому что этот сучёныш будет упрямо выскальзывать и оседлывать его. И который раз удивит неожиданной искушенностью и изобретательностью, которой сам Стас противопоставить ничего особого не сможет.
У него были дурацкие предчувствия; они терзали его не первый день с момента их странного увлечения и не давали успокоиться и смириться, и они вихрем пронеслись в голове за те несколько мгновений, в течение которых Стас заходил в квартиру, пересекал прихожую, дожидался звука захлопывающейся двери и поворачивался к вибрировавшему от напряжения Макару. Стас сглотнул и сделал шаг навстречу, чтобы оказаться в эпицентре вихря невнятных желаний, непонятных настроений и эмоций, которым боялся дать имя. Гибкое, жилистое тело Макара послушно оплеталось вокруг него, его губы деспотично навязывали свою волю, и Стас подчинялся, потому что противостоять Макару он был неспособен.
Макар удрал в душ. Стас оглядел свою комнату еще раз и лениво потянулся. Он откинулся на стену, рассматривая плакаты напротив и неторопливо собираясь с силами. Мыслей в голове практически не было, и думать не хотелось. Эмоции, ощущения – и те ворочались лениво, с легким стуком соприкасаясь и снова раскатываясь по разным углам его нутра. Стасу было покойно, словно он нащупал что-то похожее на вменяемость в том невнятном состоянии, в котором пребывал. Он немного понаслаждался смешанными чувствами – удовлетворенностью и голодом, встал и неторопливо пошлепал на кухню. У него было еще несколько минут, пока в ванной шумела вода, чтобы полностью избавиться от неги и подготовиться к очередным невнятным минутам, в которые Стас не знал, что делать и как себя вести.
