– Я был на яхте. На своей любимой яхте. Она стояла у пристани и будто звала меня к себе, пыталась заманить в свои сети. Я поднялся на борт, затем открыл дверь ресторана, зашел внутрь, посидел на диване, вытащил из вазы розу, повертел ее в руках. Красные лепестки уже завяли и готовы были вот-вот опасть. Ха-ха, роза была почти мертва. Ей оставалось пару часов. И свои последние часы она была вынуждена провести со мной. Ха-ха-ха, смешно, не правда ли? Я вышел из ресторана на палубу; шел сильный ливень, он чуть ли не сносил меня с ног. Я поднялся наверх, зашел в покерную и сел на свое место. Не знаю, сколько минут прошло до того, как я вскочил, взял в руки стоящий в углу кальян и начал бить им по столу. Я никогда в жизни не чувствовал такую дикую, звериную ярость как сегодня. Полетели осколки от стеклянной колбы, я бросил свое оружие в стену, схватил стул и швырнул его на пол. Я не контролировал себя, мной будто овладел сам дьявол. Ха-ха-ха, смешно, да? Что же ты не смеешься, Женя? Ну же, посмейся над психом. Не хочешь? Ну ладно. Затем я взобрался на самый верх, подошел к бару и, ты не поверишь, стал сносить бутылки и бокалы с полок. Я не мог остановиться, во мне что-то менялось, внутри, понимаешь? Я порезался осколками и пошел к бассейнам, чтобы смыть кровь. Приблизившись к воде, я опустил в нее руку и долго смотрел на растекающееся кровавое пятно. Меня завораживало это зрелище. Затем я встал и подошел к краю судна, посмотрел вниз и стал перелезать через стеклянное ограждение. Понимаешь, Женя?! Я хотел спрыгнуть, я хотел утопиться, задохнуться, хотел, чтобы сердце мое навсегда замолкло. Женя!!! Я не успел. Томас сзади схватил меня и оттащил подальше от края. Несносный и глупый братец, ненавистный мне идиот, которого я с огромным желанием бы сам, своим руками сбросил за борт. Он помешал мне, он, как всегда, меня спас. Томас… меня спас. Ха-ха-ха… Несносный мальчишка… Болван…
Бруно запнулся и начал рыдать. Он был в исступление. Я попытался его успокоить, но у меня ничего не вышло. Спустя несколько минут, Бруно продолжил, периодически прерываясь и задыхаясь от волнения:
– Он следил за мной еще с самого утра: чувствовал, что что-то не так. У него всегда были ключи от яхты, сам не понимаю, зачем дал их ему. Он спас меня, Женя. Снова. Он никогда не прекращал меня спасать. Всю свою жизнь Томас пытается воскресить меня из мертвых, пытается отмыть мою душу от черной вязкой слизи, но не может. А знаешь почему, мой друг? Нет, ха-ха, ты не знаешь, откуда тебе знать?.. Откуда тебе знать?.. Ну хорошо, уговорил, раскрою перед тобой все карты. Вот представь себе большой сундук, в котором хранится твоя Жизнь. Тебе обязательно надо открыть этот сундук, чтобы достать содержимое и не умереть, но ты не можешь этого сделать, потому что замок заржавел. Ты пытаешься избавиться от этой несчастной ржавчины, но не можешь. Никак. Силы покидают тебя, и ты так и не отворяешь заветный сундук. Представил, да? Также и со мной. Я тот самый замок, а Томас – тот, кто пытается отмыть меня от ржавчины. И я чувствую, Женя, всем своим существом, что он поставил себе цель – спасти меня, что он будто выбрал жить ради этого. Но он ведь не справится, да? Не справится… Он умрет, спасая меня. Погибнет за мою грешную душу. Мой глупый, ненавистный брат… мой брат.
Бруно замолчал. Он поднял на меня глаза, улыбнулся и рассмеялся. Смех его был не таким, как в тот раз, когда Томас вернулся с неудачной рыбалки. Он был совершенно другим. Это был смех человека, глубоко несчастного. Что может быть хуже смеха, скрывающего боль?»
«Через месяц после моего отъезда, Бруно уехал на остров Крит, в элитный центр для душевнобольных. Он стал особенно плох после разговора со мной: каждый день плакал, бился головой об стену, вставал перед Томасом на колени, несколько раз пытался покончить с собой. Я совру, если скажу, что меня сильно волновало состояние «друга». Однако я лично поговорил по телефону с врачами, убедился в том, что Бруно в хороших руках. Естественно, Томас поехал с ним. Я предлагал ему подумать о себе, заняться собственной жизнью, но молодой человек был непреклонен. Он поселился в небольшом доме, в пяти минутах ходьбы от психиатрического комплекса. Я часто созваниваюсь с Томасом, чуть реже – с докторами, расспрашиваю их о состоянии больного. Нет, я не стану называть Бруно «больным». Звучит просто отвратительно. «Потерянный» подходит больше. Мне сообщают об улучшениях в состоянии «пациента», о его скором выздоровлении. Говорят мне это врачи, но я знаю, что они врут. Томас не умеет лгать и несмотря на то, что он изо всех сил пытается убедить меня в удовлетворительных показателях и результатах исследований, я слышу в его голосе безнадежность. Кажется, от ржавчины действительно уже не избавиться.
