Он все уговаривал меня на ухо стать наушником, и его сопение царапало мою евстахиеву трубу. Я не выдержал, взял рожок, всунул его в волосатое ухо губернатора и крикнул во все горло: собака лает, ветер уносит! Губернатор засмеялся, весьма довольный. Он убрал руку с моего живота, где он держал ее, как бы побуждая меня излить душу и очистить желудок, и фамильярно похлопал меня по плечу. Я знал, что ваша милость понимает, как обстоит дело. Я не сомневался, что найду в вас человека, чья помощь будет для меня неоценима. Продолжайте оказывать мне ее во имя нашего возлюбленного государя. Кто ищет, тот всегда найдет, сказал я, чтобы заполнить паузу. А он, не столько для того, чтобы ответить поговоркой на поговорку, сколько для того, чтобы придать себе бодрости, расправил свое бархатное крыло и произнес: я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь! При этом дон Бернардо уронил свой рожок. Он куда-то завалился, и мы долго ползали на четвереньках под столом, сталкиваясь рогами, копытами, задами в этакой жалкой тавромахии. Наконец дружелюбный и добродушный Герой с победоносным видом вытащил мокрый рожок из плевательницы и, сделав веронику, вручил его хозяину.
Так кончилась моя последняя приватная встреча с губернатором Веласко, которого уже ждало в ближайшем будущем отстранение от должности — для него немногим меньшее несчастье, чем если бы его бросили в колодец.
Почему играет оркестр, Патиньо? Ваше Превосходительство возвращается с прогулки. Подай ка мне подзорную трубу. Открой пошире ставни. Выдвини все трубки. Вдали кто-то машет руками. Зовет на помощь. Должно быть, это просто москит прилип к стеклу, Ваше Превосходительство. Протри объектив лоскутком фланели.
Внезапно показывается ртутная гладь. Бухта, порт, суда, вырисовывающиеся на фоне неба. «Парагвайский ковчег» на стапелях, почти готовый к спуску на воду. Кто тебе сказал, что остов совсем прогнил? Так уверяют плотники и конопатчики, сеньор; ведь он уже двадцать лет брошен на произвол судьбы: тут вам и солнце, и дожди, и засухи. Ты лжешь! С порывами северного ветра доносится запах горячей смолы. Я слышу дробь молотков. В чреве «Ковчега» гремят инструменты. Я там, руковожу работами, отдаю распоряжения моим лучшим корабельщикам — Антонио Итурбе, Франсиско Трухильо, итальянцу Антонио де Лоренцо, индейцу Матео Мборопи. Я вижу красный с синим «Ковчег». Фигурное украшение на его носу раздирает облака. Вот теперь дело сделано, доведено до конца! В третий раз перестроенный, в третий раз воскресший, «Парагвайский ковчег» обрел реальность и завершенность. А ты его видишь, Патиньо? Прекрасно вижу, сеньор. Где же ты его видишь? Там, куда указывает Вашество. Может, ты просто хочешь лишний раз потрафить мне, льстец? Если бы это было так, Ваше Превосходительство, то и подзорная труба, в которую вы смотрите, тоже бессовестно льстила бы вам, показывая то, чего не существует.
Когда я добьюсь восстановления свободного судоходства, «Парагвайский ковчег» донесет до самого моря поднятый на топ-мачту флаг республики. С полными товаров трюмами. Смотри! Он скользит вниз, сходит со стапелей! Он плывет! Плывет, сеньор! Повтори это, кричи во всю мочь!
ыыывееет сеееньоооррр
Я вижу пушки на палубе. Когда их установили? Пушки стоят над обрывом, сеньор; это батареи, защищающие вход в порт. Но, Патиньо, если пушки не на палубе «Ковчега», то и «Ковчег» не там, где кажется. Нет, сеньор, «Ковчег» там, где Вашество видит его. Почему вдруг смолк шум работы? Это играл оркестр эскорта, сеньор, а теперь кончил. То-то и плохо, мой уважаемый секретарь. Я слышу глубокую тишину. Отдай приказание комендантам казарм, чтобы с завтрашнего дня все военные оркестры играли от восхода до заката. Ваше приказание будет выполнено, сеньор.
На обрывистом берегу — совсем близко, рукой подать — апельсиновое дерево, под которое ставят тех, кого расстреливают. Сухое, с кривыми сучьями, сплошь покрытое лишайником. Какой это часовой повесил свой карабин на ветку? Сеньор, это ружье, которое очень давно воткнули в дерево. Идиот, он повесил там сушиться свою одежду — китель, рубашку, галстук. Что за недисциплинированность? Скажи начальнику караула, чтобы он дал ему месяц гауптвахты и посадил на хлеб и воду. Пусть научится заботиться о своей форме. Сеньор, я что-то не вижу этого небрежного часового. И не могу разглядеть его вещей. Это еще не доказывает, что они не превратились в тряпки. А может быть, сеньор, часовой щеголяет в костюме Адама. Все равно, отдай приказание.
