Что касается блестящей бабочки, которая вас очаровала, дочери Антонио Рекальде, то оставьте ее в покое. Ведь вы прекрасно знаете, что у нас не только испанцам, но и вообще европейцам категорически запрещается жениться на здешних белых женщинах. Ходатайства о разрешении на помолвку отклоняются даже в тех случаях, когда просители ссылаются на изнасилование. Закон один для всех, и ни для кого не может быть сделано исключение. Вы говорите, что хотите покинуть нашу страну, так же как ваш товарищ Лоншан. Вы просите у меня разрешение на свадьбу с последующим отъездом. Это невозможно, дон Хуан! Вы говорите, что торопитесь. Спешка — дурная советчица. Я знаю это по опыту. Даже если бы запрета, о котором я вам сказал, не существовало, не стоило бы выдавать девицу Копушу за доктора Торопыгу. Вы говорите, что этот запрет абсурден и означает гражданскую смерть европейцев. Не кончайте самоубийством, сеньор Хуан Ренго: хоть вы и врач, вы после этого не воскреснете в гражданском смысле. Поищите себе лучше невесту среди множества красивых мулаток и индианок, составляющих гордость нашей страны. Обвенчайтесь с одной из них. Вы только выиграете, можете мне поверить, я в этом знаю толк. Позволю себе нескромный вопрос) сколько раз вы были у дочери дона Антонио Рекальде? Можете не отвечать. Я знаю. Много. Вы бываете там почти каждый вечер вот уже три года. Продолжительность этого жениховства, романа, ухаживанья, назовите это как хотите, доказывает твердость ваших чувств. Это доказывает и другое: если кабальеро Хуан Ренго действительно торопится, то он, полагаю, не терял времени на пустые любезности. Однако мне придется задать вам еще один вопрос: не дошло ли случайно до вас, в чем состоит самая примечательная особенность этой красивой девушки? Нет, конечно, нет. Разве только ваша любовь в самом деле так велика, что вы не обращаете внимания на эту мелочь. И если это так, то я склонен дать вам разрешение на брак. Я представляю себе ваши встречи. Очаровательная дочка Антонио Рекальде всегда принимает вас, сидя за столом, и толстая скатерть скрывает ее ноги, не так ли? Не знаете ли вы, не сказал ли вам кто-нибудь по секрету, какое прозвище носит прекрасная Рекальде? Нет, я вижу, вы не знаете. Так я вам скажу: ее прозвали Слоновьей Ногой. У нее огромные ступни. Почти в вару длиной и в полвары шириной. Наверное, таких ног не было ни у одной девушки ни в реальном, ни в сказочном мире. И главное, они продолжают расти. Все растут и растут. Если вы, дон Хуан, расположены взять в свою коллекцию растений эти растущие ступни, я подпишу вам разрешение. Ступайте. Обдумайте это, а потом приходите сообщить мне о своем решении. Он больше не пришел. Спустя несколько дней оба швейцарца сели на корабль и отправились в Буэнос-Айрес. Дочери Рекальде не удалось выйти замуж; в стране стало двумя плутами меньше.
Лейб-медик неплохой человек. Сердце у него доброе, ничего не скажешь. И язык он не распускает. От него не услышишь ни полслова лжи, но и полслова правды в нужную минуту. Неспособный на двуличие, он по мягкости характера становится безличным исполнителем воли всякой личности, не подкупившей его золотом, но подчинившей себе хитростью. Этот человечек напоминает запотелый горшок: сквозь все его поры, как испарина, проступает безмерное простодушие. Эта влага не только не утоляет моей жажды, а усиливает ее. Когда я нахожусь в таком состоянии, я не переношу даже этого старика-ребенка. Я откармливаю себя своей собственной болью. Я бросаю свое тело на растерзание страданиям. Поскольку боль, которую мы испытываем, равна боли, которую мы боимся испытать, чем больше человек поддается боли, тем больше она его мучит. Физическое страдание не мучит меня. Я могу совладать с ним, мне легче сбросить его с себя, чем рубашку. Меня мучит боль другого рода. Я разрубил себя надвое ударом меча; я удвоил себя, сделавшись меньше своей половины, которая быстро сокращается. Скоро от нее только и останется эта рука, лапа тиранозавра, которая будет по-прежнему писать, писать, писать, ископаемая, ископаемым почерком. С меня слетает чешуя. Слезает шкура. А она все пишет.
Я весь в испарине. Сухо во рту. Знобит. Меня караулит, подстерегает приступ.
Лекарь пристально смотрит на меня. Опустив голову из-за той скрытой в затылке косточки, которая не дает парагвайцам держать ее высоко. Он прикидывает, как подвигается разрушение. Полный покой! Спать! Спать, сеньор! Вы же знаете, что я не могу спать, Эстигаррибия. Сон — это конденсация паров, образующихся от внутренней теплоты. А моя теплота уже не вызывает никакого испарения. Моя мысль видит во сне наяву нечто телесное и волосатое. Видения, более реальные, чем сама реальность. Быть может, настало время назначить преемника, назвать человека, которому вы передадите власть? Больше вам ничего не пришло в голову?! Что это, последняя почесть, которую вы пришли воздать вашему молодому больному? Ведь моей болезни исполнилось только двадцать шесть лет.
