Я, верховный полностью

Джон Пэриш Робертсон прибыл в Рио-де-ла-Плату в 1809 г. в группе британских коммерсантов, которые приплыли в Буэнос-Айрес вскоре после военных экспедиций, открывших порт для свободной торговли. Ему было тогда семнадцать лет. Он остановился в доме знакомой семьи. Одной из его главных покровительниц была мадам О'Горман. Предприимчивый молодой шотландец сразу стал вращаться в самых влиятельных кругах и сделался другом вице-короля Линье. Он присутствовал при Майской революции, «как при живописном представлении на тему о свободолюбивых устремлениях буэнос-айресских патриотов», как он замечает в одном из своих писем. Спустя три года к нему присоединился его брат Уильям, и они вместе предприняли то, что было для них «парагвайской эпопеей». В Асунсьоне Робертсоны тоже преуспели во всех отношениях, и даже больше, чем и Буэнос-Айресе. Здесь они пользовались покровительством Верховного, который сначала превозносил их, а потом, в 1815 г., выслал из страны. Робертсоны хвастают в своих книгах тем, что они были первыми британскими подданными, которые познакомились с Парагваем, проникнув за «китайскую стену», изолировавшую его от всего мира, и выработали своеобразное истолкование этой изоляции. (Прим. сост.)

За меньшую сумму паи Мбату отказывался уступить его скаредным англичанам. Это был, наверное, первый случай на американской земле, когда полоумный креол продиктовал свои условия подданным величайшей империи в мире. Они попросили у меня разрешения приводить пса на уроки английского языка. Собакой больше, собакой меньше, разница не велика, и я не стал возражать. Пусть приводят. Так Герой, выполнив свое обещание, вернулся в Дом Правительства. Что не очень-то понравилось Султану, который почувствовал себя вытесненным втирушей. Сказки из «Тысячи и одной ночи», рассказы Чосера, красочные проповеди английских деканов[126] переносили Героя в иной мир. Каждый раз, когда он слышал такие слова, как «король», «император» или «гильотина», он вздрагивал и рычал. Неграмотный и неотесанный Султан презрительно поворачивался к нему задом. Лаял он вдали отсюда, скорее по привычке, чем по памяти, обегая одну за другой все казармы в городе, вплоть до последнего сторожевого поста.

Не все вопрос памяти. В темных вещах более сведущ темный инстинкт.

В обычный час приходят два зеленых юнца с красными волосами. Их сопровождает Герой. Султан встречает их. Проходите в кабинет, сеньоры. Уличному сказителю он выказывает подчеркнутое пренебрежение. Того пробирает дрожь при виде цербера-санкюлота. Садитесь где вам угодно, кабальеро. Он указывает им кресла. Обернувшись через плечо, сквозь зубы бросает Герою: а вы в угол. Вы хоть искупались по крайней мере? О да, в розовой воде, сеньор Султан. А блохи у вас есть? О нет, ваше высокопревосходительство, сеньор пес! Я их всегда оставляю дома. У них, бедняжек, больные бронхи. Я боюсь, как бы они у меня не простудились. Чего доброго, подхватят насморк, а то и ангину. Мало ли что бывает. В Асунсьоне нездоровый климат. В воздухе полно миазмов. Я купаю моих блошек в той же воде, которую употребляю для своих омовений. А когда ухожу, запираю этих зверушек в шкатулочку, покрытую китайским лаком, которую мне привез из Буэнос-Айреса дон Робертсон, и говорю им: баиньки, блошки, а я проведу вечер у Верховного. Они очень послушные, и благодаря моему воспитанию у них прекрасные манеры. Не правда ли, дон Хуан? Я собираюсь сделать из них самых искусных блох-иллюзионисток в городе. Ступайте, никто вас ни о чем не спрашивает! Герой приткнулся к выступу аэролита. Старый, если мерить на дни, молодой, если мерить на века, он, слегка морща нос, принюхивается к исходящему от камня запаху космоса.