После суток езды в битком набитом вагоне я был измучен больше, чем после двухсоткилометрового пешего перехода по просёлочным дорогам Житомирской и Винницкой областей по маршруту Чудново – Хмельники – Проскуров. Казалось, что в вагоне не осталось ни одного здорового. Голод, жажда, духота, сделали своё дело. Но тяжелее всего была наша неопределённость. Многие думали: «Что будет с нами? И как долго можно будет вытерпеть такие муки?»
Наконец, изрядно намучившись, стоя, я уснул тревожным сном… Глубокой ночью проснулся от необычной тишины. Эшелон стоял в тупике какой-то большой станции. Почувствовал, что сильно, до боли закрутило живот. Двое суток терпел, не удавалось сходить «по большому». Что делать? Я покрылся потом. Под себя сходить нельзя – перепачкаешь белье, а выстирать его будет негде. Примоститься на полу вагона соседи не позволят. Никто не допустит, чтобы у него под ногами была куча нечистот. Недолго думая, я схватился за раму оконца и снял её. В оконце просунул голову, подтянувшись на руках. С трудом протиснул туловище через узкое отверстие, кое как держась и упираясь руками и ногами за наружную стенку вагона, осторожно сполз по ней на землю.
На моё счастье, вагон охранял хороший, добрый часовой. Он понял моё состояние, когда я стал расстёгивать штаны. Подошёл ко мне и, указав место под вагоном, разрешил там оправиться. Быстро сделал своё дело. Почувствовал огромное облегчение. Возвращаясь в вагон, успел руками набить себе рот снегом, а в карманы положить кусочки льда, собранные под вагоном между шпалами. У часового узнал, что стоим на станции Львов и что везут нас в Перемышль. Обратно залез в вагон быстрее и с хорошим настроением, зная, что осталось ехать не так долго. Многие в вагоне спали, и никто не заметил, что я вылезал. Только рядом стоящие пожилые солдаты позавидовали мне, что я молод и силы мои ещё не иссякли, как у большинства. Своим не спавшим соседям я дал по кусочку льда, чтобы они его пососали и хоть немного утолили жажду. Затем, впервые в пути, я уснул крепким сном…
Перемышль
Проснулся от шума, который раздавался со стороны головы поезда после его остановки. Постепенно он стал приближаться к нашему вагону, стали отчётливо слышны рычание собак и гортанные выкрики немцев-охранников. Наконец, заскрипели открывающиеся двери соседнего вагона, и мы услышали, что и нашу дверь открывают. В вагон хлынул свежий воздух, который стал выводить пленных из обморочного и полуобморочного состояния.
– Лос! Лос! Лос! Раус! Раус! – послышались громкие крики немцев.
Из вагона один за другим стали прыгать на землю измученные люди. Высота от дверей вагона до земли была метра полтора. Не было ни лестниц, ни сходен. Люди прыгали и падали, как тюфяки. Мало было таких, кто приземлялся удачно. Большинство при падении ломали ребра, руки, ноги. Я выпрыгнул, глубоко вздохнув воздуха и приземлился благополучно, устояв на ногах. Свежий морозный воздух вскружил голову, подействовал на меня отрезвляюще. Почувствовал, что ноги от долгого стояния в вагоне были ватными. Но все же на построение в колонну дошёл самостоятельно, не получив от конвоира пинка в зад.
Немцы быстро построили всех, кто мог идти, в колонну по пяти в ряду. Я оглянулся на эшелон и увидел, что почти из каждого вагона выбрасывают по два-три трупа в подошедшие подводы. В них же посадили и тех пленных, которые получили увечья при выгрузке. Пропустив подводы вперёд, колонна пленных медленно двинулась по заснеженной дороге к Перемышльскому лагерю военнопленных, который находился от места нашей высадки приблизительно в пяти километрах.
Было раннее зимнее утро. Ночью выпал свежий снег. Природа приняла нарядное зимнее убранство. Деревья, покрытые инеем, сверкали от восходящего солнца. На душе было радостно от того, что жив и перенёс страшную поездку.
Наконец, впереди показались серые одноэтажные кирпичные дома, надёжно огороженные рядами колючей проволоки. У входа в лагерь пестрела полосатая будка и такой же черно-белый полосатый шлагбаум, который к нашему подходу был поднят. Колонну ввели в лагерь, где всех пересчитали и распределили по баракам. Я опять, как и в Проскуровском лагере, обошёл все нары, ища земляков. Земляк почти всегда находил для вновь прибывшего земляка припрятанную краюху хлеба или чинарик сигареты. Так было и на сей раз. Нашёл земляка из Владикавказа, с которым переговорил до обеда, скурив две цигарки из махорки. Нашёл свободное место рядом с ним и лёг спать. Конечно, сон на голодный желудок – это не сон. Я по-прежнему очень страдал от голода.
Вскоре решил свою офицерскую суконную гимнастёрку и брюки-галифе обменять на буханку хлеба. Через земляка связался с полицаем барака, а через него с русским врачом из пленных, который работал в лагерном лазарете. Врач согласился на условия обмена. На следующий день пошёл в лазарет, переоделся там в поношенную немецкую одежду и получил желанную буханку хлеба. Хлеб был серый, из настоящей крестьянской муки. За день съел половину. Куском хлеба поделился и с земляком.