К августу 1943 года через лагерь прошло около 60 тыс. пленных, из них около 45 тыс. погибли в нем от голода и болезней. Парикмахер сказал, что эту цифру недавно установил и назвал подпольный лагерный комитет военнопленных. Мне с трудом верилось в то, что пришлось пережить в Проскуровском лагере пленным в течение 1941, 1942 и 1943 годов.
За беседой незаметно подошло время раздачи лагерной баланды – варева из свекольной ботвы и немытой гнилой картошки. Литр баланды был съеден за какие-то секунды. Вечером на голодный желудок было трудно уснуть. Снилась еда. Утром дали литр кипятка, слегка окрашенного какой-то травой, несколько граммов сахарина и 200 граммов гречишного хлеба, замешанного на прелой ржаной муке. Все это, включая баланду, входило в лагерный суточный рацион. На четверых пленных выдавалась буханочка хлеба величиной с два кулака.
Никогда не забуду картину дележа хлеба. Один из сгруппировавшихся в четвёрку пленных, взялся разделить хлеб ровно на четыре пайки. Бережно разрезав буханочку на четыре части на тряпке, постланной прямо на пол, делящий не раз, прицеливался и уравнивал пайки. Потом вытащил из бокового кармана самодельные весы, представляющие собой короткую прямую палочку, по краям которой были привязаны острые колышки. Он воткнул по колышку в каждую из двух паек и поднял весы на уровень своих глаз, чтобы всем было видно, что пайки находятся в горизонтальном положении, и ни одна пайка не перетягивает другую, следовательно, они равны по весу. Такую процедуру он проделал и с другими двумя пайками. Убедившись, что пайки равны по весу, делящий положил их в ряд и указательным пальцем показал на вторую пайку, спрашивая одного из четвёрки, который предварительно отвернулся:
– Кому?
– Тебе, – ответил тот.
Далее, опять вопрос.
– Кому?
– Олегу!
И так далее, пока не названы были все, кому предназначались пайки.
За месяц в плену я научился ценить крошки хлеба. С каждым днём худел все больше и больше. Все время чувствовал голод. Ненасытный аппетит – постоянное состояние голодного человека – стал преследовать меня повсюду во время плена. Даже после окончания войны, когда прибыл после плена домой, и пищи стало вдоволь, я ловил себя на том, что о чем бы ни думал, мысли постоянно возвращались к еде.
Находясь несколько дней в лагере, я сразу понял, что он функционирует как накопительный. В нем ежедневно организовывалась отправка пленных на запад, в лагеря, находящиеся в Польше и Германии. Меня это радовало. Уж больно не хотелось оставаться в этом страшном месте.
Под стук колёс
Дней через пять из нашего и рядом стоявших бараков стали выгонять пленных, строить их в колонны. Вскоре наша колонна численностью около шестисот человек под охраной конвоиров с овчарками подошла к товарной станции Проскурова. Увидели, что на путях стоит товарный эшелон с открытыми дверьми в вагонах. Из колонны стали отсчитывать по двенадцать пятёрок и отводить пленных на погрузку, сохраняя интервалы между группами. Каждую группу загоняли в «телятники». Казалось невероятным, что в маленькие двухосные вагоны немцы собираются втиснуть шестьдесят человек. Но благодаря ударам прикладами по спинам пленных, им удавалось сделать это. Втиснув пленных в каждый вагон, они их наглухо закрыли, связав засовы дверей толстой стальной проволокой. Через каждые три вагона цеплялся вагон с тормозной площадкой, на которой в будке находилось по два конвоира.
В вагон мы набились, как сельди в бочке, даже присесть на пол невозможно было. Ехали стоя, прижавшись друг к другу. Я занял место в самом углу вагона под маленьким вентиляционным окошком.
После долгого стояния поезд, наконец, тронулся. В начале ехать было сносно, пока хватало в вагоне воздуха. Потом воздух стал спёртым и превратился в густой зловонный смрад от гниющих ран, которые были у многих пленных. К этому запаху добавлялся и резкий запах от человеческих испражнений, которые пленные делали под себя. От влажного зловонного воздуха было душно и тошно. Поезд шёл медленно, пропуская встречные военные эшелоны, следовавшие на фронт. Часто останавливались в поле перед маленькими станциями. На стоянках пленные просовывали через проволочную сетку единственного в вагоне вентиляционного оконца свои пустые фляги, банки или котелки, просили и умоляли часового: «Герр постен, битте васер… васер – воды… воды!»
Некоторые конвоиры безучастно прохаживались вдоль вагона, но были и такие, которые ночью набивали котелки снегом или, если можно было, наливали в них воду и подавали наполненную посуду в вагон через оконце.
В пути попытался стоя уснуть… Колеса дробно отстукивали километры. Каждый стук болезненно отзывался в мозгу. Опять почувствовал озноб – малярия напомнила о себе.
Большинство в вагоне были больны или физически слабы. Не могли стоять или стояли с трудом. Еды на дорогу нам не дали. Никому ничего не хотелось говорить. Каждый берег силы. У всех на глазах слёзы и немой вопрос: «Куда везут? Сможем ли живыми доехать?»