— Джемал, слыхал, Хасай похитил Марьям! — крикнул мне мой одноклассник. — Вот дела!
Новый снаряд разорвался у меня под ногами, вокруг стало темно. Я не помню, как добрался до своей постели, как лег, отвернувшись к стенке.
Люди о случившемся говорили разное. Одни говорили, что Марьям любила этого парня, что мать Марьям отказала, когда он сватался, из-за какой-то своей обиды, не спросясь согласия дочери. В наше время кто, мол, осмелится тронуть девушку, если она сама не подаст к тому повода?
Но большинство рассказывало другое: Марьям шла в соседний аул навестить заболевшую тетку. На полпути ее догнала подвода, нагруженная керосиновыми бочками. Возница приостановил лошадь и крикнул:
— Садись, подвезу, — Марьям поблагодарила и, боясь выпачкать платье, примостилась сбоку, на борту телеги. Возчик перестал погонять лошадей, ехал медленно, поминутно оглядываясь.
Скоро их догнала линейка: в клубах пыли виднелись взмыленные кони и трое нетрезвых седоков. Поравнялись. Тот, кто правил лошадьми, соскочил наземь. Попросил закурить. Несколько времени он шел рядом с подводой, искоса оглядывая Марьям. И вдруг подхватил ее и поволок!
Она вскрикнула и начала отбиваться руками, зубами, ногами, но на помощи поспешили еще двое. Втроем они сбили Марьям с ног и поволокли к линейке. Коса у нее расплелась, гребень выпал из волос. Как неистовая, вырвалась она из сильных рук и бросилась на дорогу, в пыль, искать оброненный гребешок. Ее тянули за руки и за ноги, а она, как безумная, шарила в пыли.
— Брось гребешок! — закричал Хасай. — Тебе его милый подарил, что-то ты им сильно дорожишь, брось, говорю?! — И хотел вырвать у Марьям гребень, но она до крови прокусила ему руку, вырвалась и спрятала гребешок на груди.
— Не подходи, не тронь меня, разве ты не знаешь, что я люблю другого? А тебя ненавижу!
— Ничего, забудешь — меня полюбишь, раз я этого хочу, как миленькая, полюбишь, — судорожно смеялся ей в лицо Хасай.
Борясь со своими мучителями, Марьям на ходу два раза прыгала с линейки и чуть не сломала себе спину.
— Ради аллаха, помоги, — умоляла она возчика.
— Тпру, тпру, — вопил возчик, а сам даже не натянул поводьев.
Скоро вся троица, устав бороться с Марьям, догадалась ее связать, и линейка умчалась, только пыль стояла на дороге да кричал раздосадованный возчик!
— Эй, где же ваша бутылка? Вы же обещали, бросьте, слышите, бросьте, я поймаю. Обманщики!
Целую неделю Марьям держали где-то на отдаленном кутане, у кунака отца Хасая. Туда были снаряжены самые речистые кумушки аула. Они должны были уговорить Марьям дать согласие на брак. О том, чтоб судить Хасая за изнасилование, и речи никто не вел, ведь он поступил по законам адата и шариата.
— Он же тебя не бросает, а хочет жениться, твой же грех прикрыть думает. Аллаха должна благодарить: в самую богатую семью аула тебя берут. Ты у них вся в шелку и бархате, как бике, будешь. Ты же опозоренная, а не он. И не плачь, а подумай, кому ты теперь нужна — ни девка, ни вдова. Он же тебя спасти хочет, так не губи себя, соглашайся, — нашептывали Марьям свахи.
Эти же слова твердили все женщины аула на каждом перекрестке. Странное дело, они все были на стороне Хасая. Раз украл — значит, любит и разве это часто бывает? «Счастливая Марьям, — говорили они. — Зачем от своего счастья бежать?»
Счастье — как все в жизни относительно!
И никто не заступился за Марьям, никто не помог ей, никто не сказал Хасаю, что он насильник и подлец и не свадьбу ему надо устраивать, а суд. Никто! Даже у меня и Юсупа не хватило ни смелости, ни мужества. Почему? Разве я трус? Так почему же? Почему? Как порой еще сильна вековая сила условностей…
Через неделю сосед принес весть: Марьям повезли на комиссию в город, чтобы достать справку. Несовершеннолетних в сельсовете не регистрировали. Не знаю, как им удалось сделать Марьям старше, но вернулись посланцы Хасая из города торжествующие — дело было сделано. Теперь Хасаю ничего не угрожало: он женился на совершеннолетней, ее же грех прикрывал…
Свадьба началась в субботу. Об этом возвестил бой барабана.
Барабан одинаково гремит и для счастливых и для несчастных. Только счастливых его дробь веселит, несчастный все ниже и ниже опускает голову.
Для меня удар барабана был ударом ножа в сердце. Я бежал из аула, за мною следом неслись его сатанинские раскаты. «Та, та, та! Та! Та! Та!» — неугомонные палочки били по моей голове. «Та! Та! Та!» — ни на секунду не умолкая, стучала в висках кровь. «Та! Та! Та!» Я бежал на речку, бежал в лес — барабан преследовал меня всюду. Я лег на землю, заткнул уши, но и это не помогло. Я снова вскочил на ноги и, не разбирая дороги, шел и шел, пока не упал от усталости.
Только через сутки я вернулся домой. Темнело. Свадьба была в разгаре. По улицам слонялись пьяные. Они праздновали мое несчастье! Они пьянели на моем несчастье, на моем несчастье за чье-то счастье поднимали тост… Танцевали на моем несчастье! Они видели только тех, кто подавал на стол еду и водку, они видели и знали тех, кто заказал для них музыку. А на остальное им было наплевать!
