«Что я сделал с тобой, Марьям?! Когда нужно было воевать за счастье, я смотрел в небо, разводил руками и вздыхал: „Ах, как несправедлива судьба!“ Я уступал, скрипя зубами, уступал. Когда мне было тошно в ауле, уехал учиться в университет, когда и там затосковал, подался на целинные земли. Все я делал для себя, а о твоих мечтах, надеждах я словно позабыл… И вот ты стоишь передо мной живым упреком — моя единственная, моя неповторимая любовь. Нет другой, не было и, наверное, не будет», — говорил я ей мысленно.
Марьям стояла рядом, не уходила, словно ждала чего-то. Заплакал ребенок у нее на руках. Чуть помедлив, она тихо перешла из тамбура в вагон, к свекрови: надо было кормить дитя…
Поезд еще не остановился, а я уже спрыгнул с подножки на серый асфальт перрона неуютной, обшарпанной станции нашего маленького города. Мне было бы нестерпимо больно увидеть, как навьюченная корзинами Марьям станет тащиться с поезда, и я, не отдавая себе отчета, инстинктивно бежал от этой возможной боли.
Стремительно, не оглядываясь, шагал я со станции в город, шагал не разбирая дороги, словно за мною гнались. Когда я пошел со станции, взгляд мой случайно выхватил велосипедиста впереди на улице. И вот вдруг через некоторое время я увидел, что поравнялся с этим велосипедистом. Это был старичок, наверное, столяр: на багажнике его велосипеда были привязаны фуганок и пила. Старичок крутил педали неторопливо, но все-таки как же быстро я должен идти, чтобы догнать его!
Пот застилал мне глаза, я еле дышал. Я приостановился, вынул из кармана белый, хорошо отутюженный носовой платок и, встряхнув его, вытер пот с лица. Вытерев лицо, я некоторое время пристально рассматривал платок — белый с голубоватыми полосками по краям. Таких платков моя заботливая жена купила мне дюжину.
«Гребень… все тот же гребень в волосах Марьям!» Когда мы ехали в поезде, платок спал с головы Марьям, и я увидел в ее волосах тот самый гребень с белыми камешками. Только один камешек — самый главный — был утерян, и на месте его темнела пустая лунка. Марьям вспыхнула и быстро поправила платок.
Мне стало очень стыдно. «Марьям хранит гребень, а ты? Где платок, подаренный ею? Где?!»
И сейчас, шагая по жаркой, пыльной улице, я все думал об этом и бормотал себе под нос оправдания и сам же осуждал и высмеивал эти оправдания. «Гребень, который ты подарил Марьям, она хранит, а платок, подаренный ею, ты выкинул… выкинул… выкинул…» Я с каким-то ожесточением бормотал это «выкинул». В это грубое слово я хотел вложить все презрение к самому себе, хотел подчеркнуть всю оскорбительность моего поступка по отношению к Марьям.
Платок, подаренный мне Марьям… Я вспомнил его затейливый узор и буквы «М» и «Д», вышитые по углам. Знак любви!..
Я проходил мимо керосиновой лавки с голубой вывеской. На низкой скамеечке около своего заведения, в холодке, сидел весь промасленный, пучеглазый керосинщик, посасывая сигаретку.
«И он тоже любил…» — подумал я, взглянув на этого старого, промасленного и прокуренного насквозь керосинщика. Мне показалось, что мудрая радостная улыбка скользнула в его черные промасленные усы. От этой его улыбки мою душу овеяло какое-то доброе умиротворение.
Давным-давно я прошел дом моего товарища, к которому я приехал в город по делу, и, не сожалея об этом, шагал дальше по улицам. И все думал о Марьям, о платке, который она мне подарила.
Я мучительно долго не расставался с подарком Марьям, с этим маленьким вышитым платочком. Где он сейчас? Этого я не знал. Может быть, его прибили волны к чужеземному иранскому берегу, а может быть, он и не доплыл до моря, а где-нибудь у русской речной деревушки зацепился за куст тальника, и моет его высокая весенняя вода, летом бьется он по ветру, как флажок, а зимой сиротливо съеживается от мороза, заметается снегом, а может быть, давным-давно белобокая сорока утащила его к себе в гнездо и теперь болтает об этом всем вокруг, или лежит он на холодном дне, заметенный илом.
Не знаю, как распорядилась с ним обширная русская река Волга. Почему Волга? Так уж случилось.
Когда я учился на втором курсе университета, летом вместе со всеми студентами поехал я помогать целинникам в Казахстан, в Кустанайскую область.
В том районе, где мы работали, было очень много озер, недаром его называли Семиозерным районом. Озера эти были глубокие и кроткие, как глаза наших девушек. Утром, когда солнце плыло по озерам, они светились таким блеском, такой ослепительной улыбкой и так мило хмурились, когда солнце пряталось за тучами, что казались мне совершенно живыми существами.
Сколько раз я хотел утопить платочек в этих озерах… но боялся, что кто-нибудь увидит платок, достанет и попадет он в чужие руки.
Много было в округе и болот. Я не раз подумывал утопить платок в болоте, но как только доставал его из кармана, мне становилось страшно бросать его в гнилое болото, я не мог допустить такого кощунства.
