Плясала свадьба, пели и орали пьяные, а мы молча смотрели друг на друга, смотрели, разделенные танцующей толпой.
Я так и не вернулся к шумной компании друзей. Марьям вышла за ворота, я пошел следом и догнал ее.
Мы шли рядом по знакомым улицам, мимо твоего дома, Юсуп, мимо дома ее матери, мимо изломанного плетня, где десять лет назад мы, охраняемые тобой, встречались с Марьям.
Я видел, я чувствовал: Марьям была расположена к откровенности, но сам молчал. Мои губы и челюсти словно одеревенели, я не мог открыть рта. Меня жег стыд и ненависть…
Я презирал себя, свое тело, пышущее здоровьем, этот лоск, эти первые признаки полноты.
Я считал себя виноватым за темные круги и потухшие глаза Марьям. За то, что она как-то сникла вся, словно надломилась, словно припудрилась серым пеплом. У меня было такое впечатление, что Марьям вовсе разучилась улыбаться.
Я уже жалел, зачем пошел за Марьям. Разве прошлое можно вернуть? Оно ушло безвозвратно, но оставило сегодняшнюю боль. И не избавиться от нее, не убежать, не спрятаться… Вот отчего так бешено колотилось сердце, сжимались кулаки, а сам я молчал…
Как я жалел, что тогда, давным-давно, не постучал в окно, не увел от постылого мужа. Я был нерешительным и плачу за это всю жизнь, дорого плачу.
Мне хотелось, не таясь, сказать Марьям, что я очень несчастен, что все еще помню и люблю ее всю жизнь, одну-единственную.
«Я виноват, Марьям, я виноват», — твердил я мысленно, но губы мои были крепко сжаты, сказать вслух я не мог. Мне было больно и стыдно признаться ей в своем малодушии. Да и какое теперь это имело значение!
Марьям шла, низко опустив голову, совсем низко, она не хотела показать своих слез. Ее выдавали вздрагивающие плечи.
Шелковый белый платок упал с головы, волосы, как и прежде, были заплетены в косы, а в косах заколот мой гребень. Увидев его, я словно получил давно потерянное право: протянул руку и обнял Марьям за плечи, за ее родные, худенькие, вздрагивающие от рыдания плечи.
— Нет, нет, Джемал, — испуганно метнулась она, — не надо, зачем?
«Зачем?» — спросил я себя. Что мог изменить один вечер, один-единственный вечер? Удесятерить, умножить безысходность горя? Господи, сколько часов, дней и ночей, сколько лет мы были порознь…
«…А если… Если взять Марьям за руку и, не оглядываясь, уйти с ней в эту темноту, в неизвестность, туда, где ни один человек не знает нас с Марьям?» — думал я, продолжая упорно молчать.
Мы молчали с Марьям, но каждый был наполнен нахлынувшими чувствами, и молчанье нас не тяготило. Мы не заметили, как вышли за аул и пошли в сторону русского моста, в сторону тополиной аллеи, ничего не видя вокруг.
Была кромешная тьма, тяжелые тучи грозили раздавить землю. Вдруг тонким серпом выглянула луна, увидела нас и вынырнула из-за туч вся — большая, ослепляющая, любопытная.
Луна разогнала тучи, ночь стала голубой-голубой, какой-то неземной, будто подаренной нам с Марьям, нам одним. Мы словно попали в заколдованное царство нашей юности.
— Аллея, тополиная аллея. Помнишь, мы так с тобой и не дошли до конца. Сейчас мы пройдем ее вместе, где же она? Мы сбились с пути? — спросил я.
Марьям, зябко поводя плечами, обернулась.
— Уйяя! — горестно прошептала она. — Смотри… Мы давным-давно прошли ее и даже не заметили.
Марьям больше не плакала. Лицо ее сияло печальным вдохновением — никогда в жизни я не видел лица одухотворенней и красивее, разве у мадонны Сикстинской Рафаэля.
— Я часто приходила сюда одна пасти гусей, я думала, что это возможно только во сне прийти сюда с тобой, — призналась Марьям, — а теперь мы прошли с тобой аллею и даже не заметили ее, — погрустнела она. — Все равно я так счастлива, что счастливее быть нельзя! Но уезжай, ради аллаха, скорее уезжай! Он сейчас пьян, он носит финку. Вдруг ему скажут, что я ушла с тобой. Иди, иди, скоро поезд.
— Едем вместе! — не отдавая себе отчета, сказал я. — Едем вместе!
— Нет, нет! Мои дети, твоя жена, сын? Что ты придумал, Джемал? Спасибо тебе, за все спасибо, но, ради аллаха, уезжай! Уезжай! Полустанок тут совсем рядом, скоро поезд.
Она толкнула меня вперед, сама повернулась и побежала.
Я пошел за ней на расстоянии, я хотел убедиться, что ей ничто не грозит.
Вот Марьям достигла первых плетней аула, пошла по отдаленным улочкам, наконец, я перевел дух: зашла в дом своей матери. В окне зажегся свет и долго не потухал. Я открыл калитку во двор к Юсупу, присел на улице в их садике.
Если Марьям пройдет в дом мужа, она пройдет мимо меня, и я сумею ее проводить, а если будет нужно, то и защитить.
Я ждал долго, Марьям все не шла. Потом в домике погас свет, и я понял, что она осталась ночевать у своей матери.
Я уехал в город ранним утренним поездом, чтобы не опоздать на службу.
Утром, сидя у себя в кабинете за рабочим столом, перебирая срочные бумаги, — а их накопилось множество — я вдруг подумал, что было бы, если б Марьям согласилась приехать? Ночью все кажется простым и легким, утром, при свете дня, видишь гораздо зорче.
