Такая жизнь вполне устраивала нас — она не имела ничего общего с боевой обстановкой. Солдаты всегда рады любой передышке. В бою они храбро сражаются, добросовестно выполняя все приказы начальства, как того требует дисциплина. Но после боев можно было бы обходиться с нами без лишних строгостей. Мы возмущались, когда нас заставляли расчищать участки для разбивки лагеря так же тщательно, как мы, бывало, выскабливали полы в казармах. Мы не видели особого смысла в чистке сапог — нанесенная на них смазка вполне предохраняла их от промокания. А у нас была издана даже особая инструкция о правилах ношения одежды.
Все это изрядно портило нам настроение. Мы понимали, что подобные мелочные требования вовсе не вызываются военной необходимостью. Поводом для них служило то, что якобы дай нам какую-то свободу, и мы окончательно распустимся. Но это не так. Мы прошли хорошую солдатскую школу и знали свое дело. Почему бы не дать солдату отдохнуть, когда есть возможность?
Английский солдат нетребователен: накормите его, дайте ему поспать, обеспечьте сигаретами, иногда пивом, — и больше ему ничего не надо. Он скучает без развлечений, но довольствуется обществом своих товарищей и умеет сам себя развлечь, если нет ничего другого. Ему просто смешны попытки начальства развлечь его всякими «прогулками» или «викторинами», которыми его усердно пичкают. К тому же наши солдаты очень привязаны к дому. Прежде всего их интересует благополучие семьи и лишь во вторую очередь — благополучие товарищей. Они с нетерпением ждут писем из дому, и от содержания этих писем зависит их настроение.
В нашей армии привилось недопустимо оскорбительное отношение к солдатам. Их ни во что не ставят, в лучшем случае считают ничтожными винтиками. Но ведь нельзя забывать — они люди, а не скот и не рабы, как считают некоторые офицеры, которые, даже пытаясь иногда отнестись к солдатам с участием, делают это до отвращения бездушно и формально.
Двадцатого декабря мы узнали, что китайское правительство отклонило предложение о перемирии, выдвинутое некоторыми представителями ООН. Китайцы считали, что корейский вопрос не может быть урегулирован, пока все иностранные войска не уйдут из Кореи. В самом деле, можно ли говорить о надежном перемирии, если на территории государства находятся иностранные войска? Переговоры можно вести лишь тогда, когда страна снова станет свободной.
Вступив в войну, американцы открыто заявили о своем намерении оккупировать Тайвань (Формозу) и создать там аванпост. Китайское правительство отнеслось к этому как к открытой агрессии, как к возмутительному вмешательству во внутренние дела Китая.
Тот факт, что Чан Кай-ши с радостью приветствовал своих американских спасителей, не имеет никакого значения. Американцы задались целью воспрепятствовать освобождению Тайваня с материка. Если бы такая попытка была предпринята, между Китаем и Америкой началась бы война. Но Китай не хотел войны. Едва ли американцы смогли бы объяснить свою интервенцию на последнем этапе китайской революционной войны[3] чем-либо, кроме стремления создать еще одну военную базу на побережье Азии. Ведя переговоры о перемирии в Корее, американцы почему-то умалчивали о выводе своих войск с Тайваня, а ведь они вторглись на обе эти территории одновременно и под одним и тем же предлогом.
Недовольство китайского народа вызывалось и другим важным обстоятельством: Китай не был представлен в Организации Объединенных Наций. Общепризнано, что каждая страна имеет право избирать свое правительство таким способом, каким она пожелает. В Китае появилось новое правительство, и другие государства не в праве указывать, каким путем его следовало бы создавать. В течение многих веков Китаю не удавалось обычным путем создать правительство, отвечающее интересам народа. Отсюда вытекала необходимость революции, в результате которой к власти пришло бы приемлемое правительство. Революция оправдала надежды народа. Китай избрал свое правительство. Остальным странам следовало просто признать это правительство и предоставить ему место в международных организациях.
Накануне рождества местные жители и наши переводчики пригласили меня с товарищами на вечеринку в один корейский дом. Теперь я уже немного разбирался в корейцах. Чем лучше я узнавал их, тем больше они мне нравились. Несмотря на все беды, которые мы принесли этой стране, хозяева отнеслись к нам с большой вежливостью и тактом, стараясь не напоминать о происшедшем.
Офицеры устроили попойку двадцать четвертого декабря, чтобы праздник не сорвался, если в первый день рождества произойдет непредвиденная тревога. Они назвали это «приемом» для приятелей из соседних частей, а занятый ими большой корейский дом, в котором происходила оргия, — «столовой». Дело, конечно, не в названии: где бы ни собирались наши офицеры, они превращали это место в грязный кабак. Утром они бродили пьяные, а некоторые вообще не могли встать с постели.