– Бедная ты, бедная. Извини, что я о вашей былой страсти не догадывался. Могла бы и сказать мне.
– Зачем?
– А зачем ты к нему в его дом вместе со мной поехала?
– Мне стало интересно: посмотреть, как он живет, кто жена, дети? Потому и согласилась… У нас с ним тогда, в молодости, дикая ведь любовь была. Ну, с моей стороны, во всяком случае. Я долго от нее отходила. А потом беременность, что ли, отрезвила. И мне совсем не нравилось, когда в Алиске вдруг
Поэт сказал – почти не шутя:
– Так, может, это ты Грузинцева отравила? Отомстила за поруганную честь? За безвозвратно ушедшие годы? Нахлынула вдруг вспыхнувшая ревность?
– Ох, Богоявленский, мало ты детективов читаешь, хоть и сценарист. Разве ж такое бывает? Восемнадцать лет человека не видеть – а потом вдруг встретить и отравить? Еще, я понимаю, если б я его ножиком полоснула – на почве, как пишут в полицейских протоколах,
Шутейный разговор вырулил на скользкую тему, захотелось его прервать.
– Давай лучше еще на посошок, да я поеду. Возьму такси, машину у тебя здесь брошу.
– А я бы хотела, чтоб ты остался. Алиски до утра не будет. Но безо всякого этого… Совсем ничего не хочется. Просто побудь со мной, как товарищ, защитник и старый друг. Я тебе на диване постелю. А ты мне на ночь сказку расскажешь.
– Могу даже стихи почитать.
– О нет, твои стихи не на сонный лад настраивают, а совсем наоборот.
Но несмотря на то что Кристина постлала ему на диване, а сама улеглась в свою постель в пижамке, заснули они все-таки в объятиях друг друга. И страсть в этот раз, возгораемая от «молодежного порно», оказалась даже более яркой и жесткой, чем бывала у них обычно.
Утром он проснулся раньше ее, сделал кофе, спроворил завтрак. В холодильнике нашлись яйца и молоко, и он сварганил блюдо, в котором был мастак: омлет.
Потом подбросил ее на работу – оказывается, трудилась Кристина в бизнес-центре где-то на Садовнической набережной.
А когда он ее довез и построил в навигаторе маршрут до дома, ему вдруг позвонил адвокат.
– Есть новости, – молвил деловито. – Когда сможете ко мне подъехать?
– Да хоть сейчас.
– Давайте. Часик у меня в запасе есть. Сейчас вышлю вам адрес.
И Богоявленский переменил маршрут.
Репрессии – как смерть. Ты знаешь, что в принципе кончина – неизбежна, но она где-то там, далеко. Не веришь в нее, даже несмотря на то что многие вокруг умирают.
Но когда Якова Сауловича Агранова, комиссара первого ранга и руководителя Главного управления госбезопасности НКВД, вдруг понизили до предыдущей его должности, «всего-то» начальника секретно-политического отдела, он задумался всерьез. Неужели и он тоже – смертен? Канет в подвалах вслед за своим недавним начальником – Ягодой, только что арестованным?
Он, любимец интеллигенции, «Аграныч», как ласково звал его Маяковский –
Он, выполнявший когда-то особые задания Ленина? Он, личный друг Сталина? С которым они еще царскую ссылку вместе, рука об руку, плечом к плечу переживали?
Но все бывает. И самые близкие вождю люди навсегда исчезали в застенках.
И смерть, говорят, неотвратима.
Но для того чтобы отсрочить, отодвинуть ее, все средства хороши.
В последнее время Яков Саулович почему-то все чаще задумывался о пушкинском перстне. Он хорошо изучил его родословную, или, как говорили антиквары,
И вот, после самоубийства «певца пролетарской революции» почти семь лет кольцо пролежало в личном сейфе у Агранова. Ждало своего часа.
На смену Маяку поэта ведь нет достойного.
Таланты в СССР, конечно, имеются. Даже гении. Мандельштам, например. Какая мощь образов, сила стихосложения! «
Но он ведь – явный контрик, антисоветчик. Сейчас осужден и отбывает ссылку, а скоро, вероятно, репрессии в отношении него продолжатся. Какой ему перстень? Чтоб его при новом обыске изъяли, а поэт на допросе показал, что получил кольцо от товарища Агранова?
