У них с бабушкой было шесть сыновей и две дочки. Старший пал смертью храбрых, второй пропал без вести, третий, мой отец, с восемнадцати лет тоже участвовал в войне сороковых. Вспоминая Прибалтику, говорил, что местные от них там отворачивались и воды не подавали. Юную сестру Лиду и младшего брата Петра, как и всю молодёжь, немцы увезли в Германию. Тётя Лида потом умерла молодой, осиротив троих детей. Сестра Саша дочку и троих сыновей поднимала одна, без мужа, погибшего на фронте. Его портрет всегда висел под иконами.
Через двадцать пять лет от Петра пришло письмо из Англии с фотографией: игрушечный домик, мотоцикл с коляской, он и жена-англичанка Дора. Когда разрешили приехать, он оформил документы, купил билет, а ночью во сне умер. Отец тогда сказал:
— Наверно, пэрэжывав… Так николы и нэ побував дома… А смэрть — лэгка.
Мама тоже сожалела. Она мечтала, чтоб я когда-нибудь побывала в Англии. Но мечты разбиваются…
В своём быткомбинате, работая главным экономистом, мама возглавляла парторганизацию до самой пенсии и взносы ходила исправно платить, пока партийцы не разбежались. Как-то долго лежала в областной больнице, вернулась домой и засела за газеты, что выписывала. Отец их складывал на этажерке не читая. Долго изучала она «перестроечные» номера, посмотрела телевизор, послушала самого главного и с ужасом обронила:
— Бог цёго шэльму-говоруна вон як помитыв! Тэпэр порушать и покрадуть всэ… Яка бида будэ людям! Божэ мий, яка бида знову!..
Выбросила все газеты, ушла в свою комнату и завязалась изнутри шнурочком. Выходит моя затворница, только чтобы покормить во дворе пять своих курочек. Насобирав денег, приезжаю летом домой. Говорю: «Мамуля, ты вон какая бледненькая, пошли в садок, на солнышко». А она: «Ты шо, нэ чуеш, як там нимци стриляють?!» Хотя как-то ещё в седьмом классе я, устав учить трудные немецкие перфекты-презенсы, возмущённо выдала: «И почему немцев всех не перестреляли?!» Мама страшно зашипела и так сильно ударила меня по щеке, что до сих пор помню свою детскую неправоту.
В Германии советских девушек по голубым, жёлтым и зелёным, что ли, треугольничкам на груди распределяли — на тяжёлые работы, для солдатских утех, а худеньких и симпатичных к хозяевам. Мама попала в служанки. Многому научилась. Гладила — легко и мастерски. И меня потом научила. Возвращалась в Союз из лагерей для перемещённых с чемоданом одежды от хозяев. На родине в поезде украли всё.
Жовтоблакитников-перестройщиков отец сначала приветствовал, флаг с трезубцем повесил у себя в комнате. Сам спроектировал часовенку и сам при въезде в городок построил. Приехала как-то домой, а флага нет. Спрашиваю:
— Зняв?
— Зняв. Щэ раз убидывся, шо вид пэрэстановкы доданкив сума нэ миняеться. Та й брэхни тэпэр стало щэ бильшэ.
И начал вдруг вспоминать, как, ещё шофёрствуя, ездил по делам в — сейчас — Тверскую и Новгородскую области и был удивлён, услышав там немало украинских слов: черевики, панчохи (чулки), пивень (петух), чуть, чуять, трохи, зробить, знайти, ховать (прятать), ледащий, орать (пахать)…
— Дэ мы, а дэ Росия — а всэ одынаковэ.
Первого мая отец походил-походил по центру города, пришёл домой и посожалел:
— Нэма чым солидарызуваться… И за шо я воював?!
Награды не надевал. Стеснялся — предали стариков-защитников с «запёкшимися на груди медалями» — словесная ирония-«находка» в их согбенную, уходящую в вечность спину…
Вот и мой отец вернулся домой, пожаловался моему брату, что болит голова и сердце, лёг спать и не проснулся… Утром собирался картошку сажать. Всегда говорил: «Робота и труд — и ты нэ мартышка».
Здесь и сейчас вынуждена с ним не согласиться. Работа — на износ, но любима, поэтому до самозабвения. Труд — за плату, чтобы только выживать в экстриме. А посему ты раба, безропотно молчащая. Значит — мартышка.
…Утром вхожу в родную контору издательства. После ремонта люминесценты под потолком ярко горят, как в операционной. Тихий рабочий шумок, клёкот клавиатур, узорятся светящиеся мониторы со строчками текстов, таблицами, пейзажами-картинками, фотолицами. Всё профессионально и быстро.
Понедельник… пятница, два дня, или один, — для следующего запуска калейдоскопа жизни. Недели, месяцы, годы. Топотушки на месте хороводом-круговертью и нечеловеческая спешка-бег по вертикали — одолеть тройной годовой план и вечные повторы-переиздания.
— Нет, вы посмотрите, какие фотографии дали заказчики! А эти вспоминатели!.. Сплошная муть и ёжики в тумане. Как я их превращу? И таких двести и ещё больше. Мы что — «Пресс-фото»?..
— Ну, члены, трепещите! Вас превратят!
— А ты чего слёзы капаешь?
— Оригинал размалёван, файлы перепутаны… А это куда?..
— Не реви! Москва слезам не верит.
— А мы ей тоже не верим.
— Почему?
— Потому, что у них счастье в одном отдельно взятом городе.
Разбавить кипяток в стаканчике:
— Кончайте митинг! Слушайте меня, всем читаю словесный узорчик: «Ночь обсырила окна густой потелостью…»
— Ночь что сделала?
— Э-э… обсырила.
— Кого?
— Меня. Голова так болит!
— А у меня рука. И с глазами покончено.
— Но вы же ими не ходите! Вот я, ой, хромыляю. А ведь растирала жэж!
