Что это? В рекламе по водорослям-волосам ползают виртуальные гадики-жучки. Купишь нечто предлагаемое — и поползут лупоглазые по тебе. Бр-р-р… Туська, безразлично посмотрев на тележучков, уютно лижет себя на ночь, поднимая липучкой языка чистые шёрсточки. Остановился, прижмурившись, слушает себя. Нашёл и понял. Спокойно, со смаком мочалит белую манишечку, пузико. Лапы-ноги смешно в разные стороны. Понюхать, что ли, чистюлю? Тихо наклоняюсь, втягиваю тёплое, щекотное. Пахнет, утюжком, как когда-то сынуля в пелёнках.
Он сейчас отдельно. Отдала ему четыре списанных рассыпчатых стула. Сама удручалась, а он радовался: «Сделаю их под японские и сэкономлю».
Пока кино, погладиться на работу. Фу-ух… Ещё посмотреть в мудром энцике про Килиманджаро. Так… вулкан в Восточной Африке. Ледник на вершине высотой около шести тысяч мэ. Высоченько забрались немцы, — счастливая, спокойная старость.
Спать… Полночь. Тогда в этом месте торжественно звучал гимн, внушая уверенность и стабильность, привычно и поэтому незаметно. Теперь новый. Но радио ночует без него.
…А если перелететь на ту вершину? Она над небом, внизу облака… Вечность…
В щёку ночным пушистым облачком с усиками Туська. Хр-р-р — х-х… осторожно куда-то в ноги. Растворился…
Спасибо тебе, Боже, за всё, что у меня есть пока.
В садик меня водила мама. Она всегда спешила на работу, и при повороте с центральной улицы на прямую садиковскую мы прощались.
Иду. Оглядываюсь — она стоит, машет мне, улыбается. Тоже машу. Снова иду. Поворачиваюсь — её нет.
Улица грунтовая, с канавами по бокам. Зимой замёрзшими. Однажды скользалась по ним до самого садика. Чтоб лучше получалось, сняла пупырчатые калошки. В одном месте лёд стал потрескивать — топнула, и образовались веточки узором, со звуком хрустящего лёдика — сладкого леденца во рту. Всё треснутое кружево разглядела. А если второй раз ногой — что нарисуется? Подпрыгнула — и провалилась. Ледяная вода по ногам нырнула в валенки, те жадно её захлебнули-заглотили, и снизу враз защемило незнакомым мокрым холодом… Я тут же выбралась из канавы. Красные валеночки потеряли цвет и яркость, отяжелели и захлюпали, жалуясь с каждым шагом: хыть-хлып, хыть-хлып.
В садик быстро и виновато приплюхала. Нянечка сушила мои валенки на кухне у плиты. Когда все пошли гулять, я осталась в группе.
В тот вечер на ужин давали самую противную кашу — молочную рисовую. Сверху плавали жёлтые пятна и маслянисто смотрели на меня. Я старалась, отгребала жирное, набирала полный рот, но проглотить не могла, перед носом белела ещё полная тарелка — зачем так много? — воняло кашиным тёплым запахом, выступали слёзы, и — б-э… изо рта в тарелку вываливалось всё назад…
Потом стало повеселей. Привели новенькую, Лину Когай, черноволосую, с раскосыми, узкими глазами, няня её называла «корейка-канарейка». Когда вечером давали рисовку, Лина и я не справлялись, дети уходили гулять или играться, мы же — доедали. Ложкой размазывали кашу по краям за синюю каёмочку кучками и ждали, какая скорее сползёт в «озеро». Я делала ровчик посередине тарелки и смотрела, как он заполняется. Приходила мама и забирала меня от каши домой.
Летом все канавы аж до садика зеленели высокой травой и раскрашивались диковинными цветами — капелюшиками, похожими на красные и бордовые шляпки с зелёным круглым кончиком, их надеваешь на палец, и барышня для игры готова. Поигралась.
Сбоку вдоль канав проложен деревянный тротуар из досок. В одном месте, на краю, доска треснула, на ней, подпрыгивая, можно кататься. Покаталась.
А в той калитке во дворе живёт кошка с котятами, все — чёрненькие с белым. «Кис-кис-кис» — и вот один уже на руках, мягенький, пушистый, тёпленький. Кошка беспокоится, идёт за ним — «бери своего ребёночка». Дальше, с нового забора, торчит горох. Срываю несколько. Ем. Смачно. Одну половинку стрючка надломить и плёночку снять, стрючок сладкий, как сами горошинки.
На горбочке у ровчика растёт еда маленькими кустиками у земли. Листочки кругленькие, сизо-зелёные, возле стебельков и веточек — густо калачики-бублички с ноготь мизинца, тоже зелёные. Собираю и ем. Вкусные, скользковатые и сытные…
В садик попадаю как раз к завтраку, хотя есть уже совсем не хочется.
У нас появился новенький мальчишка, Генка Казаков, старше на целый год и выше на голову — «губатэнький», сказала няня, — наверное, потому, что сосёт большой палец правой руки, белый и тонкий. Тётя Маруся, его мама, работает с моей тётей Шурой, попросила меня отвлекать Генку, чтоб он забывал про палец. Его, говорила, намазывали горчицей, перцем, керосином, надёжно завязывали — ничего не помогало. Я попыталась тоже сосать свой. Невкусно, и ноготь колется.
Весь наш детсад был обнесён высоким и ровным штакетником, заплетённым виноградом. Везде виноград! Мы в зарослях его играли в магазин, в семью. Генке давала задания, он всё выполнял и забывал про палец.
