Я смотрю на мисс Боннард. Все остальные смотрят на меня. Почему Роберт не вмешивается? Почему продолжает сидеть? Потому, что, как и все остальные, поражен новым поворотом событий. Он планирует новую стратегию. В самом деле? Планирует? Мне хочется опровергнуть многое из того, что сказала мисс Боннард, но для этого нужно в первую очередь суметь заговорить. Все, что я в состоянии выдавить, это вялое: «Неправда…» — но я так и не решаюсь взглянуть на присяжных.
— Миссис Кармайкл, — говорит мисс Боннард. При этом она смотрит не на меня, а прямо перед собой, как будто размышляет вслух и приглашает присяжных следить за ходом ее мысли. Она говорит твердо, но без осуждения. Она просто констатирует факты. — Только вчера с этой же свидетельской трибуны, находясь под присягой, вы уверяли суд, что находитесь в счастливом браке, что никогда не изменяли мужу, и настаивали, что ваши отношения с мистером Марком Костли были исключительно платоническими. Вы лгали мужу, вы лгали полиции, и вы лгали суду. — Она делает паузу и снисходительно смотрит на меня. — Вы лгунья, не так ли?
— Нет… — слабо возражаю я.
— Хотите, чтобы я еще раз перечислила всех, кому вы лгали? У вас была связь с мистером Марком Костли, которую вы скрыли от вашего мужа, от полиции и от суда. Данные под присягой показания, протокол судебного заседания… — Она возвышает голос и добавляет в него нотку возмущения: — Неужели я должна повторить все сначала? Вы лгали мужу, вы лгали полиции и лгали суду!
— Да, — шепчу я.
Я готова сказать что угодно, лишь бы кончилась эта пытка. Я была бы счастлива оказаться в своей цементной подземной камере с ее нелепыми ярко-желтыми стенами и ярко-синим полом, лишь бы мне позволили свернуться калачиком на деревянной скамье. Я сделаю и скажу все, что они хотят, пусть только оставят меня в покое.
— Простите? — Она вопросительно поворачивает голову в мою сторону, но сама при этом смотрит на присяжных.
— Да.
Она ждет, пока смолкнет эхо этого короткого слова, потом спокойно говорит:
— Больше нет вопросов, милорд, — и садится.
23
Придет время, когда я смогу думать о яблоневом цвете. Лежать у себя в саду в гамаке, натянутом между двумя яблонями, смотреть вверх на белые соцветия на черных ветках и гадать, действительно ли в доиндустриальную эпоху в Яблоневом дворике росли яблони. Или название этой улочки, как и множества других, взято с потолка.
Но пока говорить об этом рано. Пока я все еще сижу на свидетельской трибуне, отвечая на враждебные вопросы миссис Прайс, хотя, дорогой Марк Костли, благодаря усилиям твоего адвоката у обвинения почти не осталось работы.
Роберт сделал все возможное. Когда подошла его очередь, он попросил разрешения посоветоваться с клиентом, но получил отказ. Компенсируя моральные потери, нанесенные моим признанием, он сосредоточился на личности Крэддока, напирая на его жестокость и мой страх, что этот человек опять встанет у меня на пути, — но мое «да» еще звенело в воздухе, словно рождественские колокольчики в универмаге. Как и следовало ожидать, изнасилование уже не выглядело таким страшным преступлением — я видела это по лицам присяжных. Чернокожий мужчина в розовой рубашке смотрел на меня с равнодушием; пожилой с военной выправкой поджал губы; китаянка казалась ошеломленной. Каждый из них видел меня уже в другом свете. Хотелось сказать им: «Настоящая я — это не то, что я сделала, и не то, что сделали со мной», — но беда в том, что с точки зрения других людей мы — не более чем сумма наших поступков. Наше представление о себе может сильно отличаться от представления окружающих. Даже самые близкие неспособны влезть в чужую шкуру. Я видела в глазах присяжных свое отражение — уродливое, искаженное в кривом зеркале до неузнаваемости. Тридцатилетний стаж научной работы и репутация образцовой матери не стоили ровным счетом ничего по сравнению с одним перепихом в дверном проеме.
На следующий день начались прения сторон. Первой с заключительной речью выступила сторона обвинения. В распоряжении миссис Прайс оказался богатый материал. Результаты судебно-медицинской экспертизы свидетельствовали не в твою пользу, а что касается меня… Защищая тебя от шквала научных заключений, мисс Боннард преподнесла Короне мою голову на блюде. Даже в своей заключительной речи она продолжала меня добивать:
— Леди и джентльмены! В начале этого процесса вам сообщили, что мой клиент заявляет о своей невиновности в убийстве на основании ограниченной вменяемости и что мы намерены доказать, что он страдает расстройством личности. Леди и джентльмены, мы по-прежнему утверждаем, что мистер Костли страдает от серьезного психического расстройства, но вы больше не должны рассматривать это обстоятельство как основание для его оправдания. Позвольте мне объяснить…
После того как открылась правда о нашей связи, ты изменил линию защиты и сделал ставку на потерю самоконтроля. Триггером, о котором говорил Джас, фактически оказалась я.
