Имелась еще одна причина, по которой я решил не возобновлять борьбу за место на Ваганьковском кладбище (тогда временно закрытом): Новокунцевское, официально, филиал кладбища Новодевичьего, а с последним было связано одно событие, невольно оставшееся в моей памяти. Суть его в том, что в апреле 1990 года умер очень известный советский композитор-песенник М. Г. Фрадкин, в свое время, как я говорил, рекомендовавший Евгения Мартынова в члены Союза композиторов. Женя за день до похорон Марка Григорьевича попросил меня уточнить время панихиды по народному артисту СССР, узнав о моих намерениях зайти в союз. Я действительно был в союзе и бегло прочел некролог, висевший на стенде объявлений и афиш Дома композиторов. Однако нужное время каким-то непонятным образом проглядел, запомнив крупно написанное «15.00» и не заметив, что это время относилось не к началу панихиды, а к похоронам на Новодевичьем. Приехав на следующий день в Дом композиторов к 15 часам, мы по моей вине и невнимательности оказались в довольно неловкой ситуации, а для брата вообще огорчительной. В неопределенности, однако, пребывали недолго и быстро поехали на кладбище. Но, подъезжая к входу, издали мы увидели, что оттуда уже выходят все наши песенные классики... Женя был очень раздосадован и не знал, как поступить. Я предложил ему подождать в машине, пока все выйдут, а потом спокойно пойти и возложить цветы на могилу самим. Мы так и сделали. Сторож, собиравшийся в 16 часов закрывать ворота, любезно впустил нас, узнав знакомое лицо артиста. Он же указал, как пройти к участку, «где хоронят всех народных артистов», как он сам выразился.
— А не народные здесь есть? — спросил я.
— Нет, — серьезно ответил сторож. — В советское время здесь хоронят исключительно артистов народных, героев Советского Союза и Социалистического Труда, членов правительства... Ну и врагов народа иногда.
Последняя фраза была произнесена так же серьезно и веско, как все остальное. Потому, шутка это была с его стороны или что-то другое, мы не совсем поняли, быстро удаляясь в том направлении, которое указал нам кладбищенский страж. Придя к свежей могиле композитора, мы положили свои цветы и молча постояли минуты три, а затем стали разглядывать окружающие памятники и вчитываться в надписи на них. Наверно, минут пятнадцать мы ходили между могилами известнейших в прошлом деятелей.
Женя с интересом смотрел на гранитные и мраморные монументы, на деревья вокруг (еще не зазеленевшие), на гордо возвышавшиеся монастырские купола, на вековые кирпичные заборы и стены кладбищенских строений... А потом вдруг улыбнулся и негромко сказал:
— Знаешь, мне здесь нравится... А что?.. Спокойно, тихо, хорошо. Никаких тебе проблем... Надо тут местечко для себя присмотреть.
— Не светит, — холодно ответил я. — Ты ведь артист не только не народный, но даже не заслуженный.
— Да... Срочно нужно будет заняться званием народного, — продолжал мрачно шутить брат, — пока здесь еще место есть.
— Твоя национальность в наше время позволяет тебе только врагом народа стать, но никак не народным артистом, — заключил я, незамедлительно поддержанный улыбкой брата и его согласными кивками головой.
— Это точно, — уже серьезно выдохнул Женя через несколько секунд. Но потом опять лукаво улыбнулся и, словно подводя итог нашей короткой экскурсии по «новодевичьему усыпалищу», произнес:
— И все-таки здесь неплохо. Мне понравилось...
Около ворот Новокунцевского кладбища машины и автобусы разгрузились. И перед моими глазами снова засуетилось множество лиц и фигур, сквозь которые я постоянно высматривал маму и отца, периодически напоминая врачам, чтобы не отходили от родителей ни на шаг. Объявили последнее прощание с телом. Толпа заволновалась и закружилась вокруг гроба, плотным кольцом перекрыв все доступы к нему.
Раздался чей-то голос:
— Пропустите, пропустите родителей! Позвольте отцу и матери проститься с сыном!.. Дайте же дорогу родственникам!.. Расступитесь!..
Последовали ритуальные христианские пеленания (Женя был крещеным, хоть христианином себя никогда не признавал), крестики, молитвеннички, иконки и прочие обрядовые формальности, исходившие от знавших толк в подобных церемониалах и ревностно соблюдающих обычаи украинских родичей. К моменту опускания гроба в могилу напряжение и ажиотаж людской толпы возросли до предела. Затем все в каком-то экстазе стали бросать пригоршнями в могилу землю, словно боясь, что земли на их долю не хватит. Как-то неожиданно и психологически кстати грянул духовой военный оркестр. Землекопы быстро, мне показалось, даже азартно — во время звучания гимна Советского Союза — забросали землей могилу... И вдруг, когда музыка уже стихла и все венки были собраны в огромный цветочный холм, над землей прокатились вялые раскаты грома. Небо было прозрачно-синим, и только та самая, тяжелая туча, видневшаяся над горизонтом полчаса назад, грустно проплывая над кладбищем, издала два одиноких громовых стона и обронила на землю несколько крупных дождевых капель-слез...