accelerando
Но ее существование в виде листов, неизменно украшавших крышку моего рояля, не позволяло мне жить спокойно. Эта музыка жила вопреки всему, она была сильнее всех обстоятельств и препятствий, которые создавались не без моего участия. Постепенно я начал все более и более раздражаться, осознавать собственную ущербность и посредственность по сравнению с дарованием друга. Я совершенно забросил собственное сочинительство, все время досуга бескорыстно даря музыке Шуберта.
Возможно, именно по этой причине я решил извести Франца. Я больше не мог с этим жить.
После его смерти я какое-то время мог дышать свободно: тяжелый груз неведомой миссии слетел с моей души. Но вскоре на пустующем месте начал расти новый, еще более тяжкий камень, имя которому – Чувство Вины.
Издание монографии не помогло. Симфония огромным укоризненным пятном лежала передо мной. Поединок длился более чем тридцать лет, после чего я не выдержал и сдался – отнес партитуру, к тому времени неоднократно переписанную, одному знакомому дирижеру. Тот с радостью согласился исполнить это неизвестное произведение «великого Шуберта».
Но и тут дело не обошлось без оговорок. Я отдал Симфонию только с тем условием, что в этот же вечер во втором отделении будет исполнена и моя новая увертюра. Это была моя последняя попытка причащения и реабилитации.
Концерт обещал быть событием. А вышел скандалом.
Симфония произвела необычайный фурор: это было открытие. Музыкальные критики впервые в открытую за явили о Шуберте-симфонисте, о Шуберте-новаторе, о Шуберте-Величайшем-Гении. Моя увертюра была опущена ниже нуля на несколько сот градусов. Пять минут публика, только что восторгавшаяся сочинением Франца, настороженно вслушивалась в творение вашего покорного слуги, после чего начались первые свистки. Увертюру никто не дослушал до конца, несмотря на все старания дирижера доиграть ее, несмотря на шум и истерику в зале.
Я был повержен.
И теперь передо мной лежит, как всегда, оригинал Симфонии h-moll. На ней лежит револьвер. И я дописываю последнюю строчку. И я признаю, что не выдержал сражения с Гением: о нем говорят века, я же неизвестен и большинству современников.
Но один лишь Всевышний знает, как я любил Шуберта…– Один лишь Всевышний ведает, как я люблю тебя, брат мой.
– Костер затухает, и пространство вокруг наполняется темнотой. Нужно больше дров, чтобы стало светлее.
– Зачем? Для того чтобы видеть тебя, мне вовсе не требуется огонь. Вполне хватает и твоего собственного свечения.
– Ты льстишь мне, брат. Свет исходит не от меня. Это лишь отражение сияния прекрасной и недосягаемой звезды.
– На небе их тысячи. Которой из них?
– Выбирай любую.
– Нет. Мне не нужны звезды – они слишком далеки и холодны. Я отражаю тебя.
– И все же костер следует разжечь – близится время Даров.
– Ты хочешь сказать – время Жертвоприношений?
