resoluto
«Симфония h-moll» в двух частях. Все тридцать лет это проклятущее произведение неотступно преследовало меня. Хорошенький подарочек сделал мне друг, нечего сказать! Не оно ли стало причиной, а может быть, и поводом тому, что произошло?
Покидая Вену – еще тогда, при жизни Шуберта – я забрал сочинение с собой. И с тех пор, куда бы я ни направлялся, эти листы сопровождали меня. Долгими вечерами я просиживал за инструментом и собирал многострочную оркестровую ткань в двухручную фортепианную фактуру, стараясь найти наиболее удачный вариант звучания, максимально близкий к тому, что хотел слышать Франц.
Какая неведомая сила толкала меня снова и снова к этим потрепанным рукописным страницам?
Прикасаясь к зыбкой материи гениального музыкального творения, я тем самым ощущал себя якобы причастившимся к тому божественному дару, каким обладал Шуберт. К тому же мною владела и сугубо практическая мысль: фортепианные переложения оркестровых вещей были в то время в моде – каждый, кто имел дома рояль, имел возможность воспроизвести самостоятельно любую музыку. В будущем я рассчитывал предложить Симфонию не только исполнителям, но и издателям и выручить из этого предприятия кое-какие деньги.
Конечно, я не собирался переступать грань порядочности и выдавать Симфонию Шуберта за свою. Во-первых, мне все равно никто бы не поверил. А во-вторых, мне было гораздо более выгоднее, чтобы на обложке издания рядом с именем моего гениального друга стояло и мое скромное имя. Может быть, хотя бы таким способом оно не останется неизвестным и не канет в веках бесследно?..
Но не будем отвлекаться – я хотел сказать совсем о другом.
Итак, в течение более чем тридцати лет я, втайне ото всех, ночами общался с Шубертом с помощью его музыки. Меня в буквальном смысле слова раздирали на части крайне противоречивые чувства. На первых порах я восхищался его творениями – ясное дело, Франц мог сочинять далеко не только песни, как принято считать, – он был гениален во всем, к чему бы ни прикасался.
Мои настойчивые попытки отговорить его от написания оркестровых или камерно-инструментальных вещей руководствовались не чем иным, кроме как безудержным страхом открытия в Шуберте выхода того безграничного творческого потенциала, коим тот обладал. Я боялся, попросту говоря, что он проникнет в недоступные тайны бытия, и весь мир станет пред ним на колени.
На этих же основаниях после его смерти я взялся за нелегкий труд – решил написать о Шуберте монографию. Прошло много лет, прежде чем труд о жизни и творчестве моего друга был написан, а затем и опубликован. Я не поскупился на похвалы, но признавал в нем талант лишь в одной сфере музыкального творчества. Видимо, я был достаточно убедителен, так как мне вполне удалось то, к чем я стремился: за Францем надолго закрепилось «почетное звание» композитора-песенника.
И ни слова о Симфонии.
