solo-cadenza
…«как будто бы принял яд», «как будто бы»…
Удача сопутствовала мне: Ринна – этот глупый, ничего не смыслящий тринадцатилетний ребенок – совершенно не заметила, как я проник в кухню…
В то время я находился в Граце, куда приехал совсем недавно и в ближайшем будущем покидать его был не намерен. Мне импонировала уютная атмосфера этого города, к тому же я весьма неплохо устроился с жильем, отыскав давних знакомых. Помню, приятель достал билеты на какой-то концерт, и я уже хотел дать согласие, как вдруг непреодолимая сила заставила меня сказать «нет».
Друг очень удивился – концерт был стоящий, и билеты достались ему не задарма. Пришлось срочно выдумывать небылицу о том, что якобы утром я получил срочное письмо с просьбой немедленно вернуться. Правдоподобная причина несколько умерила его яростный пыл по поводу отказа.
Впрочем, письмо и в самом деле пришло. Но оно не содержало в себе никакой просьбы о возвращении. Просто Лахнер написал мне о вновь вспыхнувшем приступе застарелого тифа, подкосившем Шуберта. Он также извещал меня о том, что, несмотря на неважное здоровье, Франц неутомимо работает, создавая гениальные творения одно за другим. И удовлетворение от работы словно возвращает его к жизни. Например, в последнее время особенно его поддерживают те минуты, когда Фогль исполняет его новый вокальный цикл на слова Мюллера «Зимний путь». Откровенно говоря, писал Лахнер, мне не слишком понравился этот цикл о странствующем подмастерье – он напрочь лишен оптимизма и света и оставляет на душе тяжелый камень. Зато Франц от него в полном восторге. Сейчас он усиленно трудится над струнным квинтетом.
Прочитав все это, я понял, что час исполнения миссии, с которой я пришел на землю, настал.
«Зимний путь»… Цикл песен о страннике… Созданием этого произведения Шуберт сам напомнил мне о себе, сам позвал меня. Странно, но иногда все факты говорят о том, что о моем деле, о моей миссии ему известно даже больше, чем мне!
Итак, я немедленно собрался и выехал в Вену. Несколько дней пути – и я в родном городе, где воздух пронизан его дыханием, где с оглушительной силой и мощью звучит его музыка. В тот день она пронзала меня насквозь. Я понял, что если задержусь здесь более чем на один час, то она окончательно уничтожит меня.
Я всегда говорил Шуберту, что его рассеянность в сочетании с гостеприимностью когда-нибудь сыграет злую шутку – и мои слова оказались пророческими. Дверь с черного хода была, как обычно, незаперта, а потому я смог беспрепятственно проникнуть в дом и выждать, когда девчонка понесет ему лекарства. Доктор велел принимать лекарства перед едой.
Из комнаты Франца доносились голоса Бауэрнфельда и Фердинанда, а потом – звуки рояля. Преодолев усиливающуюся дрожь, я решительно шагнул к столу. На подносе уже были расставлены порционные тарелки с кушаньем. Сегодня подавали рыбу в соусе. Видимо, из-за болезни все гости ужинали в комнате Франца.
Его тарелка – декоративная, с выгравированным серебром, подаренная графом Эстергази еще во времена незапамятной молодости – заметно отличалась от других. Я знал привычку друга никогда, никому и ни при каких обстоятельствах ее не уступать.
Полить снадобьем рыбу и незаметно покинуть дом – все произошло быстро и легко, словно не со мной.
Покидая сумеречную Вену, я поймал себя на том, что звучащая в атмосфере музыка больше не разрезает меня на части. Механизм, отсчитывающий секунды где-то внутри, остановился. Во мне поселилось оглушительное опустошение…
