– Да, да. Именно так. И не только физическое, но и психическое. Он был на грани помешательства. Мы все так переживали за него! Какое счастье, что это произошло не на глазах Верочки. Она бы этого не вынесла.
– И что же произошло потом?
– Потом?.. Он не заметил, как я вошел в комнату. Он залез на подоконник и встал во весь рост. Он и не подозревал о присутствии свидетеля, думал, что никто его не видит. А может быть, ему это было совершенно безразлично. Да, скорее, именно так.
На мониторе появлялось точное отражение произносимого. Светочка даже не делала опечаток.
«Ну разумеется, Андрей знал, что я в комнате. Он вздрогнул и обернулся, когда я вошел. Я сказал, не повышая тона и не стараясь перекричать мощное звучание Реквиема: «Зачем ты залез туда? Что ты собираешься сделать?». Не знаю уж, слышал он меня или нет (музыка заглушала все прочие звуки, мой спокойный голос тонул в ней целиком и полностью, не оставляя даже тонкого призвука), но ответил так же спокойно: «Отсюда видна линия горизонта».
Сейчас я признаю, что не смог бы даже самому себе объяснить, каким образом я услышал ответ брата. Наверно, я прочел эти слова по движению его губ. Хотя было темно, и я не видел даже его лица… Впрочем, тогда мы просто разговаривали – как обычно, словно между нами нет ни грохочущей музыки, ни темноты. Я сказал ему: «Слезай, свалишься». А сам вдруг ни с того ни с сего вспомнил об «Амадеусе». Подумал, а почему это Сальери отравил Моцарта? Неужели причиной была одна лишь конкуренция? Нет, подумал я, это все зависть человеческая. А может, и еще что. Только мне тогда некогда было в этом разбираться».
– И что же? – не отставал эксперт.
– А потом я не успел ничего предпринять. Он просто шагнул и… все. Дальше сами знаете. Я сразу бросился к телефону.
«Он улыбнулся мне. Я не увидел, а почувствовал это. Сказал: «Не подходи, ты мешаешь мне быть счастливым». И в этот момент я понял, почему Сальери отравил Моцарта. Вовсе не потому, что тот был гениален. Он был счастлив. Вот и все. Просто Моцарт был счастлив, и это было выше всяких возможностей и сил, поэтому Сальери и пришлось обратиться за помощью к яду. Кабы гений страдал, все бы ничего. Пусть бы жил себе потихоньку и мучился – на радость миру. Так нет же: он светился счастьем.
В тот момент я ощутил, как помимо воли делаю шаг по направлению к окну. Все происходило будто бы не в действительности, а так, словно кто-то прокручивал пленку в замедленном действии. Я шагаю вперед, Андрей синхронно делает шаг, другой… Подоконник давно уже кончился… Последнее, что я помню, – стремительное приближение пола, он оглушает меня ударом. От него-то я и пришел в себя: все тело болело, как будто я упал не с высоты собственного роста, а по меньшей мере со второго этажа.
Первом делом посмотрел на окно: Андрея там не было. Я подбежал, перегнулся через подоконник. Распростертое тело с высоты десятого этажа казалось игрушечным. Удивительное дело: я не почувствовал ни ужаса, ни горя. С моей души словно свалился огромный камень. Я только теперь смог ощутить, насколько он был тяжел. Вздохнул полной грудью: ночной воздух был поистине хорош. Потом взял сотовый…»
– Упал ваш брат, простите, довольно удачно. Сразу насмерть, даже не мучился.
Каннский опустил глаза:
– Возможно, все, что произошло, к лучшему. Судя по его жуткому кашлю, внутри у него творилось что-то страшное. Лечиться он не хотел, так что вскоре все равно сгорел бы, только с лишними страданиями…
«Если посмотреть на дело с этой стороны, то я еще и добродетелем выгляжу! Оказал братцу добрую услугу – избавил его от мучений, от длительного и тяжелого умирания в постели».
– Ну что ж, на этом все. Спасибо, Оскар Михайлович. Обещаю, что больше не будем досаждать вам расспросами и оставим вас в покое. Светочка, давайте сюда текст.
Затрещал принтер. Девушка аккуратно взяла еще горяченькие листочки и положила перед опрашиваемым.
– Прочтите и распишитесь, – эксперт протянул ручку.
Каннский пробежал глазами по диагонали, кивнул головой и поставил размашистую подпись внизу каждой страницы. Это дело для него было привычным. Знаменитый композитор каждый день неоднократно раздавал автографы.
– Ветер утих, огонь едва теплится. Вот-вот погаснет. Вокруг разливается густая чернильная темнота.
– Так и должно быть.
– Я чувствую приближение холода.
– Все правильно, он совсем рядом.
– Может, подкинуть поленьев? Станет светлее, да и согреемся.
– Нет, сейчас не время.
– Но ты весь дрожишь, и не отрицай.
– Нет, остановись! Мне холодно вовсе не от того, что огонь погас.
– Отчего же?
– От безысходности, от слабости, от чувства огромной вины… Кроме того, я не хочу, чтобы ты при свете огня увидел мое лицо – его черты искажены болью.
– Что с тобой происходит, брат?
– Ты и сам знаешь, ни к чему задавать лишние вопросы.
