ad libitum Тем, кто благополучно добрался до конца печальной легенды и не заблудился (а также не соскучился) в бескрайнем пространстве белой бумаги, автор предлагает совершить еще одно маленькое путешествие – вернуться в Первую Историю. Мы оставили ее в начале книги недосказанной, и в то время, пока блуждали по векам и странам планеты, в ней появилось еще несколько строк.
moderato leise
Эксперт глубоко вздохнул и посмотрел на сидящего напротив:
– А теперь, Оскар Михайлович, я попрошу вас как можно более подробно и конкретно ответить на мои вопросы. Это займет у нас не более десяти минут – чистая формальность, – поспешил он предотвратить возражения посетителя. – Судмедэкспертиза подтвердила, что это был чистый, прямо-таки классический образец самоубийства, но, поскольку вы были случайным свидетелем, нужно кое-что уточнить. Для формы.
Каннский – а это был он – тоже вздохнул и кивнул головой.
– Светочка, мы готовы, – бросил эксперт одетой в строгую милицейскую форму молоденькой девушке, чья макушка едва виднелась из-за монитора компьютера.
– Итак, начнем. Вчера, четырнадцатого октября, вы, вернувшись с работы, зашли в комнату брата, Андрея Михайловича Артемьева. В каком состоянии вы его застали?
Каннский прикрыл глаза, скорбно сложил руки на коленях и тихим, подрагивающим от переживаний в сочетании с волнением голосом ответил:
– Он стоял возле открытого нараспашку окна спиной к двери. Слушал музыку.
– Что именно?
– Я не запомнил… не обратил внимания.
«Как же, не обратил. Ясное дело, он слушал Реквием Моцарта. Диск с записью я подарил ему накануне, в день рождения. Долго думал, что же ему подарить. Двадцать девять – это даже не юбилей, к чему роскошества. Вот через год отправил бы его на Канары на недельку-другую. Пусть бы поехал, может, и возвращаться бы передумал, и мне бы полегче стало. А в этот раз будто бы не было веского повода делать такие громкие подарки.
Моцарт пришел сам: мне на глаза случайно попалась видеокассета с фильмом «Амадеус». Хорошая вещица. Я видел ее раньше. И тут меня словно осенило: Моцарта он любил как никого другого из классиков. Отчего бы не подарить ему хороший диск? Как композитор композитору. Это была хорошая идея. Что именно, выбирать не приходилось. В том магазине, куда я зашел за подарком, из Моцарта был только Реквием. Все произошло как-то без моей воли, само собой… Андрей, взглянув на обложку пластинки, еще как-то странно посмотрел на меня и спросил: «Это что, намек?».
– Я сделал вид, что не понимаю, о чем речь…»
– …говорил с вами?
– Простите?
– Оскар Михайлович, я вас очень прошу: будьте внимательны. Я вам сочувствую и очень хорошо вас понимаю, что сейчас не до расспросов. Вы расстроены, трудно собраться с мыслями и силами, но для вас же лучше разделаться со всей этой бумажной волокитой как можно скорее. Мы не хотим вас задерживать.
– Да-да, я буду внимательнее, извините.
– Повторяю вопрос: не показалось ли вам что-либо странным в его поведении? В этот вечер он говорил с вами? Если да, то о чем именно?
– Показалось, конечно. Брат, определенно, был не в себе. Он казался погруженным в… в какие-то бездны, из которых не возвращаются. Напрочь отказывался со мной разговаривать. Только слушал музыку и смотрел в окно. Он не замечал даже моего присутствия.
Девушка старательно отстукивала ухоженными пальчиками по клавиатуре, фиксируя каждое слово Каннского.
«Я вошел в комнату. Без стука. Не стал стучать, услышав еще от входной двери громогласное звучание хора – он слушал Реквием на полную мощность динамиков. Так можно и свихнуться или оглохнуть, по меньшей мере, подумал тогда я.
Открыв дверь, я словно попал в иное измерение: комната была полна непроглядной тьмы. Слева от двери должен был быть выключатель. Я нащупал его рукой, но свет не зажегся. Видимо, перегорела лампочка, или что-то в этом роде – я не разбираюсь в электричестве. Силуэт брата я увидел сразу на фоне открытого окна. В естественном освещении ночи неподвижная фигура, обрамленная прямыми линиями оконных створок, показалась мне черно-белой книжной иллюстрацией.
Громыхал Реквием. Это была часть Dies Irae – «День гнева». В таком шуме говорить что-либо было бессмысленно. Хорошо, что Верочка уехала к родным в деревню».
– А до этого дня вы не замечали за братом подобных странностей?
– Вы знаете, он всегда был не таким, как все. Понять его было чрезвычайно трудно. Пожалуй, кроме меня и матери, его не знал никто. Он постоянно находился в творческом процессе, прислушивался к чему-то, к какой-то музыке… Разумеется, никакой музыки и не было – не знаю уж, что он там пытался услышать. Но в последнее время к этому лихорадочному состоянию мозга прибавилась еще и болезнь. Может, просто туберкулез, а может, и что-то вроде рака легких – мы так и не узнали. Он наотрез отказывался обследоваться и принимать врача, словно и знать не хотел о своей болезни. Будто собирался жить вечно.
– Значит, физическое состояние вашего брата можно назвать критическим?
