Капитан только поставил мне одно единственное условие: он останется в камере, пока я не решу своего вопроса. В тесной затхлой комнате стоял под стенкой небольшой истертый стол, за ним сидел привлекательный молодой человек, лицо которого, впрочем, было подпорчено несколькими серьезными ссадинами. Худые руки в наручниках лежали на столе и, как позже мне удалось разглядеть, были испещрены мелкими старыми шрамами. Тусклая одинокая лампочка на потолке отбрасывала мрачные тени на его лицо, заостряя его и делая бледным, почти истощенным. Он, видимо, не понимал, зачем его привели сюда в такой поздний час, и настроен был явно неприязненно, сосредоточено рассматривая свои руки и кусая щеки.
Первым в камеру вошел Алексей и отступил на шаг влево, пропуская меня, но парень только демонстративно разглядывал наручники, и не поднимал головы. Несколько долгих секунд я стояла у двери, пристально глядя на человека, которого когда-то так отчаянно любила Мирослава Липка.
Уже сейчас я понимала, что он был полной противоположностью Кирилла Чадаева. Михаил Гришин казался каким-то мелким по сравнению с ним, в чертах лица не было и доли того благородства, что есть у Кирилла. Парень нервно притопывал ногой под столом, от чего казалось, что все вокруг него вибрирует в ауре жуткого нетерпения.
Наконец он вскинул голову, с целью оглядеть меня лишь мельком, стараясь все так же изображать невозмутимость. Но внезапно лицо его перекосилось и сделалось серым, как у мертвеца. Уткнувшись в меня полным ужаса взглядом, ничего не говоря, он быстро вскочил и отпрыгнул к задней стенке комнаты.
Леша подал ему предупреждающий жест, положив руку на кобуру. Но парень этого даже не заметил, пожирая меня таким взглядом, будто увидел саму смерть.
Я смотрела на него, не двигаясь. На голове у меня снова был парик.
Наконец, спасаясь от сумасшествия, парень перевел взгляд на Борщева и помотал головой.
– Что происходит? Кто это? Это же не…
Он запнулся, снова испуганно поглядел на меня, и со стоном обратился к капитану:
– Что за херня?
– Сядь на место, – приказал Борщев вместо объяснений.
Парень не шевельнулся.
Я прошла к столу и села на свободный стул напротив Гришина.
Продолжая следить за мной не моргающим взглядом, он, кажется, потихоньку стал брать себя в руки, потому что по выражению его лица было видно, что он изо всех сил пытается найти для себя объяснение происходящему.
Я решила больше не мучить его и сняла парик.
Он изумленно вытаращил глаза, словно такое действие шокировало его еще больше. Лицо молодого человека перекосилось от ярости.
– Это что – эксперимент? – Выкрикнул он и рассыпался громкими матерными возмущениями.
Затем быстро отодвинул свой стул от стола и упал в него с видом полного пренебрежения, давая тем самым понять, что затея наша, что бы она ни значила, выглядит для него, как дешевый трюк, и не более. Но все же не мог оторваться от моего лица.
– Ты подумал, что я Мира? – Заговорила я, наконец.
– Еще бы! – Хмыкнул парень. – Кто б не подумал. Я даже решил, что меня разыгрывали все это время, что она жива.
– Ты знаешь, кто ее убил?
– Откуда мне это знать? – Ответил он резко, и глаза его опасно блеснули.
– Тогда может, ты знаешь, кто я?
Гришин какое-то время сосредоточенно изучал меня. Потом ухмыльнулся:
– Черт! Догадываюсь…
– Мира, – мой голос неожиданно дрогнул. – Мира знала обо мне?
Парень кивнул и снова принялся ожесточенно кусать губы. А я почувствовала, что не могу больше сдерживать слез, что глаза вот-вот лопнут, если я буду продолжать их сдерживать.
– Расскажи мне о ней, – попросила я.
Михаила Гришина, очевидно, удивили слезы, стекающие по моим щекам и, быть может, разжалобили, потому что тон его немного смягчился.
– Что рассказывать? – Он подумал с минуту и пожал плечами. – Про интернат? Про то, как выживать на улице? Про наркотики и проституцию, что неизбежны в такой ситуации?
– Нет, не это, – перебила я с чувством. – Расскажи мне, какой она была? Она ведь наверняка любила животных, мечтала о семье, о родных, о том, чтобы ездить на море с родителями…
– Ни о чем таком она не мечтала! – Он криво усмехнулся. – Какие нахрен родители! Она ненавидела их с рождения. Море? Что-то я не помню, чтобы она рвалась на море. Один раз мы поехали отдыхать, но она тогда заболела и готова была убить меня. А вот животных она любила, это точно. Собирала, как ненормальная всех раненых собак и кошек, какие только встречались. Это был какой-то дурдом! Могла реветь над тушкой раздавленной только что кошки на дороге… Будь ее воля, превратила бы мой дом в питомник для беспризорных тварей. Я выбросил несколько животных, так она меня чуть не зарезала. У нее была такая мания, чуть что, бросаться на меня с ножом. Вспомнить жутко… Но я ее не убивал! Я любил Мирку!
– Почему же ты ее не защитил?
– Я? А я мог ее контролировать? Она делала, что хотела! И вообще, пусть бы ее этот мажор столичный защищал – Чадаев! Звезда балета! Если не он сам ее прикончил! Его уже арестовали, кстати, – поинтересовался парень у Борщева. – Нет? То-то же! Так никогда и не узнаете, кто ее замочил…
