– Не вижу смысла, – казалось, Алва сидит за карточным столом. – К тому же здесь собралось достаточно господ, присягавших то мышам, то кошкам, то собакам. Мне с ними не по пути.
Еще одно оскорбление, которое нельзя замечать. Как легко говорить с подлецом, когда на боку у него шпага, но что ответишь пленнику или свихнувшейся женщине?
Рука Кракла метнулась к венку и отпрянула, словно ожегшись.
– Если вы не прекратите оскорблять Правосудие и Закон, – пришел на помощь супрем, – вас лишат права говорить и осудят как «бессловесного».
– Охотно верю, – усмехнулся Ворон, – но тогда вам придется сменить декорации. Гальтарские кодексы запрещают заочный суд. Осуждать и миловать за глаза мог лишь анакс. Это на случай, если сочинители сегодняшней мистерии черпали вдохновение не в хрониках, а в великом Дидерихе. Кстати, клясться или не клясться, и чем именно, подсудимый эорий решал сам.
– Вас судят по кодексу Доминика, – голос Кракла наконец обрел уверенность. – Будете ли вы говорить правду?
Алва сосредоточенно намотал цепь на левое запястье:
– Я не имею обыкновения лгать и уж тем более не стану лгать сверх необходимого. Придется вам удовлетвориться этим.
– Итак, вы признаете настоящий суд и вверяете себя его справедливости?
– Признаю? – в ленивом голосе прозвучало удивление. – Господа, если на вас бросится десятка три убийц в масках, вы станете драться, но разве это дуэль? Ваша затея напоминает суд в такой же степени, но это ваши сложности. Я вас выслушаю и, если сочту нужным, отвечу.
– Что ж, – Кракл развернул желтый свиток, – дерзость обвиняемого не должна уводить нас от нашей цели, а цель эта есть торжество Справедливости и Закона. Господин обвинитель, вы готовы?
– Да, господин гуэций.
Граф Феншо неторопливо поднялся на кафедру. Полный и спокойный, он ничем не напоминал стремительного Оскара. Что ж, законник и генерал и не обязаны походить друг на друга. Гуэций зазвонил в колокольчик, требуя тишины.
– Господин Феншо, – Кракл родился ординаром, но торжественность происходящего чувствовал в полной мере, – готовы ли вы перед лицом Создателя и государя обвинить присутствующего здесь герцога кэналлийского Рокэ Алва в преступлениях против короля, Великой Талигойи и всех Золотых Земель?
– Да, господин гуэций. – Голос прокурора был низким и уверенным.
– Клянетесь ли вы, что не испытываете к подсудимому личной вражды и обвиняете его лишь по велению долга и во имя торжества справедливости?
– Да, господин гуэций.
– Высокий Суд с вниманием слушает вас.
– Бывший Первый маршал Талига Рокэ Алва, – спокойно начал Феншо, – привлекается к настоящему суду по обвинению в государственной измене, покушении на убийство его величества Альдо Первого, оскорблении королевской власти, множественных убийствах талигойских подданных и подданных дружественных Великой Талигойе стран, злоупотреблении властью, подделке документов, клевете, возведенной на достойных и благочестивых людей и приведшей к их гибели, а также в присвоении чужого имущества, изнасиловании, демонопочитании и ряде других, не столь значительных преступлений.
– Отвечаете ли вы за ваши слова?
– Ваше величество, Высокие Судьи, я отвечаю за сказанное своей Честью. Не скрою, мне и моим помощникам было невыносимо тяжело вникать в подробности деяний этого человека, но мы исполнили свой долг до конца. Клянусь, что все обвинения достоверны и подтверждены доказательствами, кои будут представляться по мере необходимости. Наша совесть чиста. Мы просим у вас не отмщения, но справедливости.
– Мы благодарим вас. – Разве это должен говорить Альдо? – Мы доверяем дальнейшее гуэциям.
Все верно. Сюзерен не из тех, кто забывает, когда нужно говорить, но что знает Феншо о Катари? Или изнасилована была другая женщина?
– Высокий Суд благодарит графа Феншо. – Кракл немного выждал и обернулся к обвиняемому. – Рокэ Алва, понятно ли вам обвинение и признаете ли вы себя виновным?
Ворон и бровью не повел. Если бывшему маршалу и было не по себе, виду он не показал.
– Рокэ Алва, – Краклу хватило ума сохранять спокойствие, – отвечайте на вопрос. Повторяю, понятно ли вам обвинение и признаете ли вы свою вину?
– Чего ж тут не понять? – Подсудимый досадливо поморщился. – Меня обвиняют в том, что я родился в семье Алва и дожил до тридцати семи лет, ни разу не подняв руку на сюзерена, которому присягнул. Кроме того, я не принадлежу одновременно двум церквям, не проиграл ни одной битвы и ни разу не позволил себя убить. Да, все так и есть, Феншо прав. Только виной я это не считаю, напротив. Здесь мы с вами, как это ни печально, расходимся.
У любой наглости должен быть предел. У любой! Сюзерен пытался говорить с Алвой на языке древней славы, а тот все обернул шутовством, но отступать нельзя. Наглость не зачеркнет преступлений.
