Готова поспорить, но позориться не хочется, поэтому затыкаю рот вкуснейшей пастой. Оказывается, я ужасно проголодалась и опустошаю тарелку за считанные минуты — становится даже стыдно. Николас смотрит на меня из-под бровей и прикрывает рот рукой, чтобы не рассмеяться.
— Будешь добавку?
— Нет, спасибо, — язвлю в ответ, а он усмехается, но ничего не говорит.
Мы возвращаемся в студию, и я снова оказываюсь под пронизывающими зрительными лучами художника. Пока он рисует, задумываюсь, что рядом с ним забываюсь… Забываю больницу, четырнадцатое июня…его. Мысль тяжелым камнем опускается на дно сознания, пока я смотрю в окно, на такие же одинаковые таунхаусы, построенные в ряд, на иногда проходящих мимо людей…
Все-таки это была не самая глупая идея…
Лондон, Англия
С Николасом Бредли мы проводим почти каждый день вместе. Выбираемся в парки, скрываясь в более тихих местах, где меньше людей, хотя осенью не такой уж и наплыв — туристы хлынут в ноябре и декабре на распродажи и празднества.
Я привыкаю к роли «статуи», и сидение в одной позе уже не так напрягает, как первый раз в студии.
Каждый день под вечер мы заходим в «Винил», кафешку с пластинками, пьем кофе, едим стейки и картошку фри, болтаем обо всем. Ловлю себя на мысли, что с Бредли очень легко, комфортно и приятно. Он шутит, рассказывает забавные истории из детства, юности, о школе и военном училище — про родителей ни слова.
— А где твои родители? — задаю вопрос, кидая маленький кусочек курицы в рот.
Николас останавливается на полуслове, лицо мрачнеет, а брови сдвигаются к переносице. Что-то подобное уже было… Неприятный холодок ползет по спине, охватывая все тело, но я жду.
— Они живут в Праге.
Хмурюсь и непонимающе смотрю на него.
— То есть… ты родом из Праги?
Парень просто кивает, глядя куда-то в одну точку, даже не моргая.
— Почему переехал?
— Разногласия с отцом.
— Из-за выбора профессии?
Губы Николаса изгибаются в ухмылке, а рука с чашкой замирает в воздухе.
— Да… Он отказался мне помогать и сказал, чтобы я сам обеспечивал себя.
Сглатываю комок в горле и опускаю глаза на темную поверхность деревянного стола.
— И как давно ты их не видел?
— Больше пяти лет.
Разговор получается скомканным и грустным; повисает неловкая тишина, которую нарушает тихо играющая музыка и голоса других посетителей.
— У меня достаточно картин, чтобы устраивать выставку, — говорит Бредли и улыбается, разряжая угнетающую обстановку. Облегченно выдыхаю и поднимаю уголки губ в ответ.
— Это прекрасно.
Он кивает, но в глазах озорной огонек, говорящий, что это не все.
— Но мне хочется еще нарисовать парочку. Не представляешь, какое это удовольствие, смотреть на тебя…
Николас прерывает речь и кашляет, а я отвожу глаза в сторону. Давно ничего подобного не слышала. Я так отвыкла от мужского внимания, что потерялась, не зная, как реагировать. Разговоры с «одуванчиком» не в счёт — с ним мы просто друзья.
— Прости, если смутил, я имел в виду, как художник смотрит на человека, вдохновляющего его… — он делает паузу, опускает голову на руки, потом поднимает и проводит ладонями по русым завитушкам.
— Значит, я твоя муза? — шучу и расплываюсь в язвительной улыбке, подкалывая его.
— Да. Моя муза.
От этих слов по телу проносится дрожь. Я снова попадаю под чары кофейных глаз, во рту становится сухо, а в голове повторяется его фраза. Моя муза. Слова могут быть прекрасным наркотиком, от которого получаешь кайф.
***
— Сегодня я хочу кое-что попробовать, — говорит Николас, а губы расплываются в улыбке, показывая слева привлекательную ямочку. Мы снова у него на студии, за окном барабанит дождь, а в помещении тихо играет до боли знакомый мотивчик.
— Ладно, надеюсь, что мы обойдемся без «натуры», — нервно смеюсь в ответ, следя за ним глазами. Николас стоит, облокотившись о темно-вишневый стол, на котором царит полный хаос — это единственное помещение, где «творческий беспорядок».
Он только усмехается и качает головой.
— Без натуры, Меган… — Бредли делает паузу, а глаза цвета темного горького шоколада впиваются в зеленые, — на самом деле, просьба покажется странной и даже глупой, но… Можно увидеть твои ключицы?
Зрачки расширяются, а дыхание становится прерывистым. Раньше, полтора года назад, я бы просто посмеялась и с легкостью показала не только ключицы — никогда не считала себя приличной и правильной, нет. Я нюхала кокс, курила травку, сигареты и спала с кем-попало, но сейчас эта просьба кажется по-детски наивной и милой. Николас в ожидании смотрит, а мои глаза бегают по рисункам на стене лишь бы не встречаться с ним, чтобы он не увидел той паники и страха, которые сковали все тело, ставшее деревянным, непослушным… Бредли уже хочет что-то сказать, но я сглатываю комок неловкости и выпаливаю:
— Л-ладно… Ключицы… Хорошо.
