Фила будто кипятком окатило, он резко подался вперёд и зарычал:
— Ты совсем идиотка?! Что ты творишь? Отдай немедленно, не то я…
Олька испуганно попятилась, схватила сумку и скрылась за дверью.
Стиснув челюсти, Фил едва сдержался, чтобы не кинуться за девчонкой и не отжать баночку силой. Метнувшись к двери, он схватил недопитую бутылку с водой и вылил на голову. За окном заурчал двигатель Олькиной «вольво», и машина с визгом рванула с места. Фил застонал и как подкошенный рухнул на кровать. Сколько ещё мучиться? Сколько?! С силой саданул кулаком в матрас.
Аспид взбунтовался: шипел, жалил изнутри, изрыгал огонь. Почувствовав внезапный прилив сил, Фил вскочил на ноги и спустился на первый этаж. В дверях он чуть не сбил Макса с кружкой кофе. Тот развернулся и что-то прокричал ему вслед, но Фил не расслышал — он был уже за воротами дачи и бездумно шёл по дороге. Очнулся в леске у реки. Всплеск адреналина сменился одуряющей слабостью, коленки задрожали, в глазах помутилось, и он, привалившись спиной к дереву, медленно сполз на землю.
Звуки обострились и вибрировали в каждом нерве. Воздух звенел жужжанием насекомых, а шелест волн сливался с радостным птичьим гомоном. «Отчего же этим бестиям так весело?» — думал Фил, изнывая от жажды. Боль опутывала тело липкими щупальцами, а в груди нестерпимо жгло от жара. Умереть — это лучшее, что случилось бы с ним сейчас. Дойти бы до реки и утопиться. Фил прикрыл глаза и тихо простонал. Вскоре он и вовсе перестал воспринимать реальность, ему казалось, что он лежит ничком в холодной воде и мутная река уносит его от берега, а вокруг тихо плещутся волны.
Вдруг чей-то громкий возглас заставил его очнуться. С трудом разлепив веки, Фил увидел Лину. Она была неземная, словно ангел, спустившийся с небес. Глаза её светились какой-то невероятной небесной голубизной, а взгляд, словно тёплый рассветный луч, проникал в самую глубь души. Она держала его ладони в своих, и он ощущал бегущий поток прохлады. Жар постепенно спадал, боль отступала, и силы возвращались. Будто одно её присутствие творило чудо и питало жизнью.
Когда он понял, что способен встать на ноги, Лина была бледна, взгляд её потух и плечи поникли, и Фил не на шутку забеспокоился. Он молча проводил её до дома и, посидев под окнами на лавке, отправился домой. В голове роилось множество вопросов.
Они добрели до дома Альтман и остановились у ворот. От отчаяния Лина чуть не плакала, бессилие сковало каждую клеточку тела, язык и губы онемели — она и слова вымолвить не могла, а в голове крутился один и тот же вопрос: что происходит с Филиппом?
Когда она держала его ладони в своих, чувствовала боль. Нет, скорее, это было страдание — мучительное и жестокое, — то, что тяжелее любой телесной боли, а душа его — одинокая и заблудшая — металась в клетке, будто искалеченная птица.
Сшибая ногами мелкие камушки, Филипп молчал и прятал глаза, лицо его было хмурым от мыслей. Потом наконец прервал своё бесцельное занятие и поднял голову, и между ними словно вспышка промелькнула. Во взгляде Филиппа смешались вина и отчаяние, и ещё в нём явственно читался крик о помощи. Каким-то шестым чувством Лина понимала, что лишь на время облегчила боль и что она вот-вот вернётся, и всё повторится вновь, как по бесконечному замкнутому кругу. Вопросы множились, и Лина во что бы то ни стало решила докопаться до истины.
Спустя минуту Лина скрылась за калиткой, почти бесшумно вошла в дом и побрела в свою комнату. По пути она заглянула на кухню. Макс сидел за столом, Эла стояла над ним и работала кисточкой — мазала краской концы волос, ловко оборачивая их фольгой. С этими «блестяшками» на голове Макс выглядел забавно, вот только Лине было вовсе не до смеха, она натянуто улыбнулась и отправилась в детскую.
— Эй, детка, иди к нам! — прокричал ей вдогонку Макс, и Лине показалось, что он знает, кем именно приходится ей Эла, слишком уж подозрительно прозвучало это слово «детка».
Не чувствуя ног от усталости, Лина поднялась по лестнице в комнату, с тяжёлым сердцем упала в постель и вмиг отключилась. Ей снился цветной сон, будто она попала на шумную демонстрацию, всюду толпы людей с флажками и транспарантами, дети с шариками, а за трибуной оратор-революционер толкает провокационную речь. До Лины доносился гул голосов и обрывки фраз: «Собаки… кости… кишки… мешки…» В общем, странная рифма и впечатление тоже странное. Но вдруг на всю многолюдную площадь грянули гитарные рифы, и Лина тут же проснулась. Звуки так и продолжали будоражить её воображение, только теперь это был голос парня, орущего в мегафон. Лина потёрла глаза и обнаружила Элу возле окна.
— Во дают! — воскликнула сестрица-мать, удивлённо выглядывая во двор Полянских.
Лина быстро поднялась с постели и осторожно протиснулась между Элой и распахнутой рамой.
