— Не то чтобы это что-то значило. — говорю я, пристально глядя на деревянную дверь. — Но я хотел бы забрать все это обратно. — я сглатываю, ненавидя себя. — Я не думаю, что "извини" на самом деле что-то значит, это просто слово, которому люди учат своих детей, чтобы показать, что они хорошо себя ведут, вежливы. И я даже не объяснился. Наверное, я не хотел оправдываться за свое поведение. Я просто хочу извиниться, не произнося дерьмового слова. Я…
Я почти задыхаюсь от вырвавшихся слов, но облизываю губы, стараясь произнести их четко.
— Я любил себя. В ту первую неделю. Я любил себя. И это было из-за тебя. — я чувствую, как у меня дрожат губы, голос срывается. — Ты заслуживаешь всего мира, Сокровище.
Я шмыгаю носом, берусь за дверную ручку и, не оглядываясь, открываю дверь, оставляя свое сердце позади.
БЕННЕТТ
Воздух пронзает мои внутренности, когда я мчусь сквозь ветер, проскальзывая в дверь за каким-то пьяным мальчишкой, который держит другого пьяного, и они вдвоем неуклюже пробираются внутрь. Я оставляю им лифт и вместо этого бегу вверх по пустой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз.
Мои ботинки стучат по стальным ступеням, унося меня все выше и выше, я ударяюсь ладонями о дверь на седьмом этаже.
Я глубоко дышу, пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце, пока медленно иду по тихому коридору. Настенные лампочки включаются, когда я прохожу мимо их датчиков, автоматически освещая путь передо мной.
Прижав кулак к дереву, я стучу костяшками пальцев в дверь Поппи, не отрывая взгляда от пола, от потертых носков своих ботинок.
Нет ни движения, ни звуков, ничего за тонкой перегородкой, отделяющей меня от нее. Я проверяю ручку, одновременно приятно и неприятно удивленный, обнаруживая, что она не заперта, и я оказываюсь в тускло освещенном помещении, закрывая дверь за своей спиной.
Я не жду, пока она заговорит, не жду возражений. Я подхожу к ней, забившейся в угол комнаты. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, губы приоткрыты. Я наклоняюсь над ней, хватаю за талию и поднимаю ее. Кружа нас и усаживаясь на ее подушки, я притягиваю ее к себе, сажаю к себе на колени, обнимаю ее и крепко прижимаю.
— Что ты делаешь? — она шепчет.
Моя грудь вздымается, ее медленно и ровно, но я чувствую ее сердце через спину, оно все сильнее и сильнее бьется о мою ладонь.
Она напряглась в моих объятиях, ей неловко, но я делал с ней гораздо худшие вещи, из-за которых ей было еще хуже. А эта… это ерунда.
Я наклоняю голову, облизывая губы, смотрю в ее глаза, где она нависает прямо надо мной. Ее колени дрожат, когда она приподнимается на голени, пытаясь не оказаться на одном уровне с моим членом.
— Нам нужно поговорить…
— Мне нечего тебе сказать…
— Мне похуй, Леденец, я буду говорить, а ты будешь слушать. Вот как все должно пройти…
— Что с тобой не так?
— Мы будем продолжать делать это, пока ты меня не выслушаешь. — заканчиваю я за нее.
Она фыркает, ее бедра дрожат из-за того, как наклонены ее ноги, вес тела приходится на голени. Мои руки сжимаются у нее за спиной, и она кладет ладони мне на грудь, прижимаясь ко мне, прижимаясь спиной к моим рукам. Она извивается на мне, пыхтя, и мой член становится все тверже и тверже, а она продолжает двигаться, продолжает сопротивляться, но я только крепче сжимаю ее. А потом она просто… останавливается.
Падает в мои объятия, руки соскальзывают с моей груди, как безжизненные ветви умирающего дерева, свисающие у нас на коленях. Она смотрит куда-то поверх моего плеча, на стену, ее глаза потухли, как будто кто-то наставил на нее пистолет и разбрызгал ее мозги по потолку.
— Поппи. — говорю я.
Мое тело сейчас напряжено, как будто я только что сломал ее, и она не реагирует на меня, когда я повторяю ее имя снова и снова.
На ней свободная футболка большого размера, ничего, кроме крошечных шортиков для сна, низко сидящих на бедрах. Мои пальцы резко вдавливаются в ее позвоночник, впиваясь в плоть, а она ничего не делает, не смотрит на меня.
— Леденец. — говорю я, облизывая губы, вдыхая ее аромат: осенний, тыквенный, ванильный, теплый и успокаивающий, мягкий. — Леденец, мне нужно, чтобы ты, блядь, услышала меня, когда я это говорю, пожалуйста, черт возьми, обрати на меня внимание. Я не собираюсь сдаваться и уходить только потому, что ты игнорируешь меня, маленькое отродье.
Это привлекает ее гребаное внимание.
— Я не соплячка, ты гребаный засранец. — то, как она это произносит, перекатывая букву "Р" в невнятном произношении, вся такая чопорная, правильная, заставляет мои губы кривиться от смеха, и она бьет меня растопыренной рукой.
Тыльная сторона ее ладони с резким шлепком врезается мне в ключицу.
— Перестань смеяться.
Она хмуро смотрит на меня, ее разбитая губа выпячена, скользкая от чего-то блестящего. Вот тогда-то я и замечаю синяки, по-настоящему рассматривая их.
Поппи, пошатываясь, идет вперед, длинное черное платье облегает каждую косточку и изгиб, на голове тугой мешок, во рту кляп, который я завязал под ним на затылке, не давая ей возразить.