Находишься в маленькой комнате. Старая мебель: шкаф, диван, стул. Больше никого, но ощущение происходящей насыщенности, скрытой жизни, будто варятся какие-то страсти и не за окном, а прямо там, прямо в ту самую минуту. В глазах никого больше нет, но тело уверенно ощущает их присутствие. И даже не на уровне тревоги, а на уровне жесткости-мягкости. Та реальность, что проступает в комнате, – глубинна и сложна, просто скрыта на тот момент. Страшно, что шторка спадет, и это откроется во всех подробностях.
Рот – весь онемевший, набитый мятой.
– Уже третьего героинщика достаем сегодня с того света, – сказала улыбающаяся полная медсестра. – Ну что, очухался, идиот?
Валера открыл глаза. Он лежал на кровати, в окружении людей в белых халатах. Протрезвевший отец испуганно смотрел.
– Давно бахаешься? – строго спросил врач.
– Да он не наркоман, – сказал отец.
– Ну да. Давай посмотрим.
Врач внимательно посмотрел вены Валерика на руках, затем закатал штанины, проверил ноги.
– Что принимаем?
– Да ничего, он просто такой с детства. Голова у него часто болит.
– А вы же сказали, что он лежал на полу с этим на голове, – врач показал на валяющуюся у стены маску птицы.
Отец пожал плечами, поблагодарил и пообещал, что будет внимательнее присматривать.
– Ну? – сказал строго, как только врачи ушли. – И что это все значит?
– Следы, отпечатки того, что было «до». Заставить себя задуматься о времени в тех местах непросто. Существовали ли те места до приезда на поезде, а если и существовали, то в каких формах и что такое форма там вообще, – ответил Валерик.
Отец заплакал. Сел рядом с Валериком, сжал его ладошки в своих. От него несло перегаром, но опьяненности уже не было.
– Валера, сыночек. Что с тобой такое? Не пугай ты меня так. Ведь пять лет назад я так же зашел в комнату и нашел матушку, твою бабушку, лежа на левом боку. И ничего не помогло. Ни врачи, никто. Она мне всю жизнь про какие-то бочки и птиц рассказывала, я не слушал, даже раздражался. Не знаю, что с тобой было сегодня, но вот эту птицу, прошу, выкини из дома, чтобы ее больше никогда здесь не было.
Наутро Валерик пришел в гости к деду Яше. Много было тем для разговора. Хотелось-таки подробнее расспросить про театр, что заказывал маски, про пьесу, про другие их заказы и постановки. При этом он осматривал его старые маски на стенках с новой тщательностью, спрашивая у себя, какую бы попробовать. Валерику стало самому смешно от своего положения. Будто он пробовал на вкус жевательные резинки, ходил вдоль прилавка с коробками, улыбался, выбирал. Вот с апельсиновым вкусом, вот с малиновым.
Помимо десятков театральных и карнавальных масок животных, на стене висели непальские маски, используемые во время празднования Нагапанчами. Участники надевают маски, скачут по улицам, изображая мелких демонов. Валерик попросил одну из таких масок.
– Ну страшен! Ужас просто, – расхохотался Яша. – Слушай, а пойдем, как стемнеет, на кладбище бандитов пугать.
Валерика тоже схватил смех. Он вспомнил рассказы перешитого, представил перспективы.
– Они стрелять будут. Стремно как-то. Я пока – не. Не готов.
– Слушай, а куда ты их берешь, если не пугать никого? Что ты с ними делаешь?
– Просто. Изучаю.
– А, правильно. Я смотрел на них днями, годами, пока не изучил.
– Дед Яша, а такой вопрос. Ты же изучил все. Что в масках птиц есть особенного, чего нет в остальных масках?
Этот вопрос заставил Яшу задуматься. Он медленно подошел к маске с птицей, которую Валерик ему вернул, взял в руки и начал вглядываться. Смотрел с разных сторон, молча, внимательно, сосредоточенно.
– Да, есть кое-что. Страшные маски обычно – это маски демонов или инфернальных существ. Взгляни на эту непальскую маску. Таких сотни. А эти птицы – страшны, но это не демоны, суть другая. У маски есть внутренний закон и внешний. И в этой маске кажется, что внутреннее с внешним меняются местами. Я бы сказал, что эта птица скорее пугает саму себя, а не того, кто перед ней.
Яша еще раз сказал, что текст пьесы помнит плохо, ничего особенного в ней не было. Драма. А в финале кого-то эти птицы клевали.
– Театр ищет новый гротеск. Чего только не придумывают, чтобы зрителя удивить.
Валерик поехал в город. Нашел театр. Расспросил администрацию про пьесу и постановщиков. Оказалось, что театр уже давно не работает, а занимается сдачей в аренду своего зала для банкетов. А постановкой тоже занимались заезжие столичные арендаторы. Они почему-то решили поставить эту странную пьесу в глухомани, но спектакль так и не собрался, даже репетиции не сложились. Деньги на постановку потратили, на костюмы, на маски, а спектакль не сделали – так тоже бывает.
Валерик начал рассказывать дворовым кое-что узнанное от деда Яши. Те воспринимали все услышанное как пацанскую мудрость, полагали, что это все приходит из общения Валерика с серьезными, вслушивались, кивали.
– Безысходность и ненависть стекают по воздуху, по всему нашему дыханию.
– Так есть, братан.
– И это все от утерянного чувства красоты.
– Так есть, братан.
– Люди утратили человеческое, рассыпались.
– Так есть, братан.
