Это не он. Разочарованная, я возвращаюсь на чердак. Сейчас мне бы пригодилось присутствие другого человека; того, кто тоже был там. Я знала, что это будет нелегко, еще до того, как начать, но суть от этого не меняется: чем больше я пишу, тем острее ощущаю собственную незначительность. Это очень непросто. Присутствие друга мне необходимо.
Я опять сажусь, беру ручку и начинаю рассеянно вырисовывать круги. Смотрю в окно на дроздов, облепивших деревья, и пытаюсь отогнать все то, о чем еще предстоит написать.
Когда наступил следующий день, они рассказали другим про кран и наполнили оставшиеся бутылки водой из бачка в уборной.
Майку пришло в голову, что могут работать подводящие к бачку трубы. Но они не работали; из клапана вытекло немного жидкости, самая малость. Атмосфера еще больше сгустилась; узнав о воде, все с легкостью купились на выдумку о накопительном баке, но все же в Яме повисло настроение, все сильнее напоминающее панику.
— Я есть хочу, — тихо призналась Алекс, когда они закончили. — Что будем делать? Поедим сейчас или оставим на потом?
— Оставим, — решила Лиз. — И будем хранить как можно дольше.
Остатки еды казались Майку насмешкой. Ее едва хватило бы на закуску, не говоря уж об обеде на пятерых. Бутылки с водой, расставленные в ряд вдоль стены, немного успокаивали. Он все время напоминал себе, что хотя бы в этом они были на шаг впереди.
— Придется проследить, чтобы порции еды и жидкости были как можно меньше, — сказала Фрэнки. — И чтобы всем досталось поровну.
Лиз оторвалась от блокнота.
— Это не так уж просто, — заметила она.
— Почему?
— Я хочу перебрать пакеты с провизией и распределить еду с точки зрения содержания питательных веществ. Думаю, у меня получится. Кто-нибудь из вас занимался биологией?
Никто.
— Жаль, — мягко проговорила Лиз. — Есть какое-то важное правило о том, как соблюдать водно-солевой баланс. Но моих знаний не хватит, чтобы понять, каким образом спланировать питание. По-моему, нельзя есть соленое.
— Великолепно, — огрызнулся Джефф. — По-твоему. Значит, мы можем отравиться и умереть от обезвоживания, потому что ты не в состоянии припомнить, что можно есть, а что нельзя?
Лиз молча вернулась к своим записям. Спустя пару минут Фрэнки тихо собрала остатки еды и отнесла к тому месту, где сидела Лиз.
— Держи, — сказала она. И добавила: — Зря я съела весь рахат-лукум. В нем же сахар. Он мог бы нам пригодиться.
— Не переживай. — Лиз коротко улыбнулась. — По крайней мере, мы все здесь здоровы.
— Не понимаю, чего ты добиваешься, — заговорил Джефф. — Ты же не знаешь, что творишь. Сама сказала. И почему мы должны верить, что ты все сделаешь правильно?
— Я просто хочу убедиться, что каждый получит то, что необходимо, — терпеливо объяснила Лиз. — Я делаю все возможное. Конечно, я бы хотела, чтобы с нами здесь был ученый; жизнь стала бы намного проще. Но раз его нет, вам придется положиться на меня.
— Что значит, ты убедишься, что каждый получит то, что необходимо? — взорвался Джефф. — Это же просто. Каждому равная порция. Вот и все.
— Равная порция и одинаковая порция — это не одно и то же, — заметила Лиз и впервые за время разговора подняла голову и посмотрела Джеффу в глаза. — Надеюсь, с этим ты не станешь спорить.
Последовало молчание. Лиз и Джефф неподвижно сидели, не отводя глаз друг от друга. Потом Джефф отвернулся, и сразу заговорила Фрэнки.
— Я рада, что хоть кто-то что-то делает, — решительно заявила она. — Мне все равно, сколько еды мне достанется. Лиз знает больше, чем все мы, и мне кажется, она здорово справляется с ситуацией. — Она засмеялась. — Думаю, мы очень скоро отсюда выберемся.
— Как будто кому-то есть дело до того, что ты думаешь, — процедил Джефф вполголоса.
Фрэнки перевела дыхание и собралась ответить, но осеклась; по ее лицу промелькнуло выражение растерянности, и она жалобно спросила:
— Лиз? Мы же выкарабкаемся, правда?
— Конечно, — ответила Лиз.
— Я так и знала. — Фрэнки повернулась на бок, спиной ко всем; но даже Майк видел, что она плачет.
Мартин был сама осторожность. Помню, как он готовился к некоторым своим розыгрышам, и меня поражает только одно: странно, ведь каждый раз мы понимали суть происходившего гораздо позже. Пока все готовилось, нам было смешно; прежде чем шутка разыгрывалась, она казалась наполовину забавой, наполовину детским дурачеством. Но потом, когда веселость проходила и мы видели истинный смысл розыгрыша, последствия всегда оказывались неожиданными для нас. Гиббон ушел в конце того же семестра и больше не вернулся; остальные жертвы тоже резко изменились. Последствия были более катастрофичны, чем сам инцидент.
Мне до сих пор кажется непростительной глупостью, что я позволила такому человеку, как Мартин, полностью, безраздельно контролировать мою жизнь. Но никто из нас не представлял, чем обернется Яма, — просто потому, что мысль об этом была слишком ужасна, слишком невозможна. И слишком непостижима. Никто не анализирует каждую деталь розыгрыша, придуманного школьным клоуном; не проверяет, будет ли это стоить тебе жизни; зачем?
