— Погоди, Джефф, дай послушать, что скажет Лиз.
— Я говорю, что разница есть, — немного удивленно повторила Лиз.
— И в чем же?
— В том, какое действие твои слова оказывают на тебя самого. Думаю, Фрэнки права: врешь ты нарочно или по ошибке, смысл сказанного не меняется. И Алекс тоже права: ведь если мы врем сознательно, этот выбор влияет на нашу личность.
И снова Майк понял, что многого не знал о своих друзьях.
— Не-а, — отмахнулся Джефф. — На меня ничто не повлияет.
— Может, ты просто не замечаешь, — улыбнулась Лиз.
— Только не надо задирать нос.
— Вот все и уладилось, — вмешался Майк. — Споры улажены, конфликты исчерпаны, представлены обе точки зрения.
На лице Лиз промелькнула легкая досада, и он немедленно пожалел о своем несерьезном тоне.
— Гадкая тянучка с розовым вкусом, — объявила Фрэнки, вынимая коробочку с рахат-лукумом. — Кто-нибудь хочет? Ладно, сама съем.
— Я один раз соврал, — опять начал Джефф. — Но мне за это ничего не было. Досталось мне за то, что я сказал неправду, которую на самом деле не говорил.
— Нам обязательно выслушивать эту историю, ребята? — скривилась Фрэнки. — Черт, ладно. Валяй, Джефф.
— Я сказал учительнице, что соврал ей и не разливал чернила. Мне было всего восемь лет.
Майк задумался.
— Погоди, это и была та ложь, за которую тебе ничего не было?
— Именно. Понимаешь, я вовсе не врал насчет чернил. Их действительно разлил кто-то другой. Я соврал, что соврал.
— И зачем ты это сделал?
— Что, разлил чернила? Я же тебе говорю, это был не я. Это был...
— Нет, я не об этом. Зачем ты соврал?
— А. — Джефф пожал плечами. — Чтобы узнать, кто это сделал. И потом, она же была учительницей. Я думал, что она и так догадается.
— Зачем ты сказал, что соврал насчет своего вранья?
Джефф изобразил дебильную улыбочку.
— Думаешь, она бы мне поверила? Ха!
— Ну и зачем это было делать, — Алекс поморщилась. — Никто не верит твоим дурацким россказням.
— Ха! Как бы не так!
— Может, поговорим о чем-нибудь еще? — взмолилась Фрэнки.
— О сексе, — тут же вякнул Джефф.
— Будь у меня два стула, я бы поставила их рядышком и спала бы на них. Стулья — чудесная вещь, — вздохнула Алекс. — Обожаю стулья с широкими подлокотниками, на которые можно поставить чашку.
Вчера я гуляла по берегу реки и в конце прогулки стала вспоминать прежние компании и старых друзей: Яму пережили единицы. Думаю, многие из нас со временем обнаруживают, что совсем не знают себя. Наши представления о людях упрощены и неполны, и большинство из нас отдает себе в этом отчет. Но мы не понимаем, что наши представления о себе так же скудны. В один прекрасный день оглядываешься, может, сказав или сделав что-то не так, и видишь в зеркале совершенно нового человека, о котором не знаешь ничего.
Я была знакома с парнем, который убил себя. В каком-то смысле. Сменил имя, переехал, получил новую работу завел новую семью и обрел новую жизнь в светлом новом городке вдали от своих родных мест. От него ничего не осталось. Ведь если оставить включенным мотор в задраенном гараже или шагнуть с обрыва, физическая оболочка все равно сохраняется, и ты уходишь достойно. Не думаю, что когда-нибудь прощу ему это.
Я сидела у реки и думала об этом. Тягучий летний воздух обволакивал спину и плечи. Мимо прошли две девочки, ведя на поводке собаку.
— Привет, — сказала одна из девочек.
Я помахала им рукой.
— Гуляйте на здоровье.
Они рассмеялись.
— Так и сделаем! — крикнула другая.
Они свернули на боковую тропинку и пошли в лес.
Я подобрала камень, зашвырнула его далеко в реку и задумалась: что он потревожил при падении? Потом вернулась домой.
Около шкафа стоит картонная коробка, полная вещей, которые нужно отнести на чердак. Фрагменты истории, пределы которой мне до сих пор неизвестны; истории о Мартине, о том, кем он был. Поверх бумаг, блокнотов, школьных докладов, контрольных и прочих важных материалов, что я собрала за время нашего знакомства, — две маленькие стопки аудиокассет и портативный магнитофон.
Где-то на этой пленке записана истина, абсолютная правда, если таковая существует. И меньше всего на свете мне хочется слушать эти кассеты. Прошло немало времени со дня их записи; с того момента, как на магнитном слое отпечатались слова. Это не моя история, но она соприкасается с моей; и это единственное доказательство того, что Яма — не изощренный вымысел, не глупая игра, не несчастный случай. Потому что это не так. Ведь я была там.
Ждать осталось недолго. Детство формирует нас и делает такими, какие мы есть. Как только определена основная идея, жизнь движется согласно законам, которые мы сами себе установили. Взрослея, мы осознаем эти законы и строим свое дальнейшее существование на их основе. Где и как случается переход от одного состояния к другому — субъективно для каждого. Некоторым так и не удается повзрослеть и узнать себя. Они теряют половину жизни, думая, что чего-то достигли; они не знают, где искать корень, основу существования, в то время как достаточно всего лишь заглянуть в себя.
