В таком положении Бурцев просидел в тишине минут десять, потом поднялся, включил свет и выдернул за шнур вилку телевизора из розетки. Валерий взял с пола недопитую бутылку коньяка, придвинул к себе пустую чашку, из который Зоя совсем недавно пила чай, и вылил в неё всю оставшуюся жидкость. В три глотка Валерий выпил все до дна, а через минуту перешагнул Зою и пошёл наверх. В комнате, не включая свет, Бурцев опять, как совсем недавно, подошёл к окну. На улице ничего не изменилось – царила прежняя безмятежность. «Почему я ничего не чувствую?.. Коньяк меня пьянит по-особенному. Я не чувствую, что совершил что-то страшное или ужасное… Как это оказывается просто – убить человека… Надо пойти и похоронить её без суеты. Почему я не ощущаю никакой опасности или угрозы? Почему мне безразлично, что со мной теперь может случиться? Почему я больше волновался и переживал до выстрела?» – спрашивал себя Бурцев и не находил объяснения тому спокойствию, которое овладело им после совершённой казни. Медленно Бурцев вернулся к буфету, не опасаясь случайных глаз с улицы из-за высокого забора, включил свет и нашёл в выдвижном ящике шкафа половину парафиновой свечи. Затем там же Валерий взял коробку спичек, а с витрины буфета достал большой фаянсовый бокал. В саду ничего не было видно на два шага впереди. По памяти Бурцев пошёл в сторону выкопанной ямы и, предполагая, что подходит близко, чиркнул спичку. Ветер чуть было не задул огонёк, но Валерий присел, прикрывая спиной от ветра маленькое пламя. Бурцев поставил свечу в бокал, а бокал установил у изголовья могилы. Свеча в бокале была прикрыта от ветра кучей земли и поэтому горела хорошо. «Надо сходить в дровяник и взять несколько хороших досок, что остались у отца, и выложить в могиле пол. Нужно, чтобы она не мёрзла…» – неожиданно, как умалишённый, решил Бурцев, вспомнив, как днём ему показалось холодно в могиле. Вернувшись к дому, он оглянулся и увидел мерцающий свет от свечи за буграми могильной земли. Теперь Бурцев легко мог видеть во тьме, куда именно нести тело. В дровянике Валерий включил свет и взял в углу стоящие обрезные доски «сороковки». По очереди приставляя их к себе, Валерий огрызком химического карандаша делал пометки чуть ниже своего подбородка, прежде задумчиво слюнявя кончик карандаша по центру облизанных губ, как это делал когда-то отец. Затем Валерий клал доски на козлы и отпиливал лучковой пилой лишнее. Без спешки он перетаскал готовые доски к могиле, словно делал обычное богоугодное дело. Бурцев никого и ничего не опасался. Он словно знал наперёд, что никто и ничто ему не помешает все исполнить надлежащим образом.
Валерий выложил на дне могилы пол, а две оставшиеся доски бросил у края поперек ямы, чтобы с их помощью легко взбираться наверх.
Пришло время пойти за трупом. Валерий спустился в полуподвал, опять перешагнул Зою, взял у стены бутылку коньяка и не торопясь откупорил её зубами. Натуральная пробка гулко ухнула и осталась у Валерия во рту. Вновь Бурцев налил половину чайной чашки убитой женщины и выпил, не закусывая. Впервые на белой кромке посудины он разглядел едва заметные следы от напомаженных губ. «Оставлю её губы на память…» – подумал он. Посидев немного, Валерий взял в углу тюк спального мешка и развязал его. Расправленный мешок Бурцев постелил рядом с матрасом, на котором Зоя лежала, как большой кузнечик, с подогнутыми ногами. При свете лампочки было видно, что кожа у покойницы немного посинела. Кровь не осталась вся на матрасе, а попала и на темно-коричневую напольную плитку, но только с одной стороны. «Нужно её одеть… Хорошо, что она после бани. Однако, как жаль, что я не дал ей получить полное удовольствие… Она ушла, не испытав последнего блаженства…» – с дьявольским сожалением подумал Бурцев и пошёл искать одежду убитой женщины. С большим трудом он криво натянул на покойницу купленные им трусы и колготки, а также её юбку и кофту толстой вязки. Валерий не обращал никакого внимания, что вымазал руки и свой банный халат в крови и походил больше на мясника, забывшего надеть перед работой клеёнчатый фартук. Бурцев медленно двигался и методично исполнял все, что мысленно намечал, как запрограммированный робот. Валерий не испытывал никакого отвращения к уже окоченевшему и безжизненному телу. В его ушах ещё слышался голос жертвы, и Бурцев воспринимал её как заснувшую, но которую можно трогать, одевать, поднимать и переносить, не опасаясь разбудить. С простреленной повязкой на глазах он с трудом уложил Зою в спальный мешок и застегнул «молнию» наглухо. Теперь мёртвую женщину было не видно. Бурцев легко поднял тяжёлую ношу с пола на руки и, как жених невесту, понёс безжизненное тело на едва видимый огонёк в саду.
