Валерий положил пакеты и спальный мешок сбоку у ворот на траву и подошел к дверям, врезанным в большие железные двустворчатые ворота. Он начал вставлять длинный ключ в скважину и почувствовал, что рука его трясется, как вчера, и он не может попасть в маленькое отверстие для ключа, в которое прежде попадал легко. Его руки тряслись, как в лихорадке, словно у старого алкоголика утром с глубокого похмелья перед тем, как взять в руку спасительный стакан водки. Немного постояв, Бурцев услышал, что его сердце в груди бьется гулко и сильно, словно молот. «Это и страх, и мое нетерпение, и огромное желание распоряжаться этой еще красивой и рабски послушной бабой… В большей мере поэтому я оделся в лучшую одежду… Мне хотелось понравиться ей, а значит, подавлять ее своим внешним видом… Я боюсь ее убивать, поэтому неосознанно хочу попытаться вызвать симпатию и, возможно, понравиться, чтобы исключить ее обращение в милицию… Я определенно трус… Хотя не менее важно, что мой безупречный вид дает ей надежду, что я нормальный человек и не пойду на крайние меры… Это позволит мне в случае необходимости пристрелить ее в любой удобный для меня момент без истерики…» – невольно вспомнил Валерий все в подробностях, как овладел пленницей вчера. Взяв ключ так, что его конец вместе с указательным пальцем правой руки оказались на одном уровне, Бурцев не нагибаясь, нащупал сначала отверстие для ключа пальцем, затем вместо пальца вставил точно в замочную скважину ключ. Все это время он старался боковым зрением определить, появился ли кто-нибудь еще из соседей на улице в это время. «Возможно, из дома напротив кто-то видит, что я приехал с пакетами… Спокойно! В этом нет ничего необычного…» – утешал себя Бурцев. После двух оборотов ключа дверь подалась внутрь двора, и тут сердце у Бурцева замерло… В центре площадки перед домом лежала черная женская сумка. Он быстро взял с травы пакеты, вошел внутрь и закрыл дверь на засов. Опять положив пакеты на цементный пол двора, он подошел к лежащей сумке. «Эта сумка ее! Как я мог этого не заметить, когда закрывал пассажирскую дверь и уезжал из дома вчера?.. Видимо, когда я вытаскивал из машины эту бабу, то сумка лежала у нее на коленях… Вытащив ее на руках, я не заметил в волнении, что сумка упала рядом с машиной… Когда я уезжал, то наступили уже сумерки… Я помню, что захлопнул пассажирскую дверь и тотчас поехал… Да, я не увидел, что сумка лежала рядом с машиной… В каждом деле неизбежны промахи и неожиданности, а мне теперь нужно это исключить… А возможно ли это?» – с сожалением понял Бурцев, что не уверен в полном отсутствии ошибок в будущем.
Бурцев расстегнул сумку и увидел небольшую косметичку в виде конверта с замком по периметру, раскладное зеркальце с пудреницей, портмоне, ключи, духи (те слащавые, из-за которых все началось), новые, нанизанные на картонку разноцветные заколки. В боковом карманчике лежала записная книжка и пропуск. Первым делом Валерий открыл пропуск с фотографией и прочитал: Областной комитет про- фессиональных союзов (ВЦСПС), Кругликова Зоя Фотеевна, начальник отдела охраны труда. «Господи! Эту даму будут пытаться найти…
Лишь бы не прибегли к помощи местного телевидения… – подумал Бурцев и почувствовал, что начинает нервничать. – Надо сделать вид, что я не находил сумку… Тем самым дать ей понять, что кто-то сможет найти ее и сдать в бюро находок… Спросит ли она про сумку?.. Если не спросит, то у нее определенно имеется огромное желание изобличить меня, и тогда вновь – каша сечка и «Васек, покурим!» Таким образом, получается, что ей одна дорога…» – продолжал рассуждать в легкой панике Валерий. Открыв портмоне, он нашел шесть купюр по двадцать пять рублей, две по три рубля, а в отдельном отсеке лежал билет члена КПСС. Прочитав в билете, что партийный стаж у его жертвы насчитывает пятнадцать лет, а самой ей от роду тридцать девять, Бурцев подумал, что эта «большевичка» проявила характер тотчас, как он остановился для нее. Он вспомнил, как она неторопливо шла к такси. Сложив все обратно в сумку, Бурцев пошел в дровяник и положил находку за поленницу.
«Какая дикость! Как я сейчас буду смотреть в глаза ей?.. За неосторожную фразу она оказалась у меня в подполье, и я вознамерился ее убить, чтобы она не заявила на меня в милицию…» – в очередной раз подумал Бурцев, несмотря на то, что дал себе слово больше не возвращаться к этой теме. Ему не давала покоя абсурдность ситуации и мнимая безвыходность его положения, кроме как лишить жизни несчастную женщину. Его разум нормального человека, воспитанного в семье добрых и законопослушных людей, отказывался верить, что только путем лишения жизни несчастной он может сохранить жизнь свою.
