— Подобное влияние на ребенка может оказать вид трупа, изуродованного тлением. Я проверил эту возможность и убедился: покойники не пугают лорда Мартина. Но мысли о его собственной смерти повергают его в животный ужас. Он также страшится сильных людей, и вздрагивает при одном упоминании Темного Идо. Если будет мне позволено высказать одну мысль… Ходит слух, что в темнице Уэймара содержался один особенный узник. Погребенный заживо, он подвергался нечеловеческим страданиям и решился призвать на помощь Темного Идо. Отдав душу, узник получил в награду идову силу, с помощью которой вырвался на свободу…
— Это только легенда.
Голуэрс развел руками:
— Миледи, мы находимся в вашем замке, и только вам ведомо, какие из его легенд истинны, какие — ложны. Я лишь допустил, что, если узник действительно существовал и Мартин его видел — это могло нанести бедняге описанный мною ущерб.
— Как вы лечили его, сударь?
— Взгляните на мое назначение, миледи: я предписывал лишь снадобья против тревоги и страха. Они подействовали наилучшим образом, и я рекомендовал его милости графу повторять тот же курс каждые полгода.
У леди Ионы не осталось вопросов. Вернее, вопросов имелось множество и самых сложных, но лекарь не мог на них ответить.
— Благодарю вас, сударь. Возьмите это в оплату за беспокойство и простите, что потревожили вас.
Она дала лекарю десять эфесов, и тот ответил низким поклоном:
— Миледи, моя главная забота — здоровье лорда Мартина. При малейшем ухудшении зовите меня немедленно. Однако прошу вас учесть: его милость граф требовал, чтобы никто из замковой челяди не видел меня.
Сеймур напялил мешок ему на голову и выпроводил лекаря с греем за дверь. Однако сам остался и вперил в Иону холодный решительный взгляд.
— Я убью его. Сегодня же. Позвольте.
Она ужаснулась:
— Нет, Сеймур! Как вам только взбрело в голову?!
— Вы же слышали лекаря, миледи. Мартин не просто не исцелился — его даже не лечили! Ему давали снадобья от страха. От страха, миледи! — Сеймур захлебывался негодованием, сминал и комкал слова. — Лорд Великого Дома принимает порошочки от страха! За одно это его можно прирезать! Позор всему роду! Дворянин мучил и убивал женщин, и хочет оправдаться тем, что когда-то кого-то испугался? Что это, миледи? Как это возможно?!
Сеймур осекся, когда Иона запела тихим нежным голосом:
— Звездочка взойди, в глазки загляни, облачком укрой, спать ложись со мной…
Оборвав колыбельную, она долго молчала, глядя в черноту за окном.
— Сеймур, мне довелось… Я знаю, какова сила страха. Это могучее чувство, оно… способно изуродовать душу.
Воин стушевался:
— Да, миледи. Я не ставлю под сомнение, но… Мартин опасен! Он как бешеный пес. Неважно, отчего зверь взбесился — так или иначе, его нужно убить.
— Нет, Сеймур. Преступник должен встать перед судом, и в свое время это случится. До тех пор — следите за Мартином и не дайте ему натворить бед.
Он процедил:
— Да, миледи.
— Кайр…
— Да, миледи?
— Только следите. Не причиняйте никакого вреда.
— Так точно, — холодно отчеканил Сеймур и вышел прочь.
Иона не дала его упреку задеть себя. Виттор вновь проявил себя достойно: он сказал, что исцелил брата, и эти невероятные слова оказались правдой. Иона сделает ответный шаг и оставит преследование Мартина. Она доверится мужу, его мудрости и справедливости, и не будет сомневаться в его решении. Граф — верховный судья в своих землях. Долг жены — поддержать его без споров.
Когда Виттор вернулся, Иона склонила голову перед ним.
— Прости меня, любимый: я снова усомнилась в твоих словах. Я вызвала в замок лекаря, чтобы проверить, действительно ли Мартин исцелился. Это было скверно с моей стороны.
— Ты негодница!
— Я больше не допущу такого.
— Негодница, — повторил Виттор с игривостью.
Она опустилась на пол подле мужа, чтобы помочь ему снять обувь.
Нет, Джо так и не зашел в трактир Одноглазого повидать цирюльника Гарри. Утром, вспомнив ночные посиделки, ощутил неловкость. Жалел, что разоткровенничался с чужаком — хоть и мало слов сказал, но ляпнул про агатовку, а это уже слишком. Жалел и о том, что вообще стал пить с этим Гарри: сначала ведь послал его к чертям, но потом размяк, язык распустил. Не по-мужски оно как-то. А больше прочего стыдился Джо своего нелепого сострадания к графу Виттору. Граф — лорд, не лучше остальных; нужно быть дураком, чтобs ему сочувствовать. Словом, Джо не пошел в трактир и выкинул цирюльника из головы.
