Мимо скользнула фигура, почти отражение самой девушки — куртка, капюшон, руки в карманах. И наверняка заточка в руках. Две тени обменялись короткими оценивающими взглядами и разошлись. Только Кристина обернулась. И неверяще окликнула:
— Лили? Лили, это ты?
«Обмани меня, мне так нравится» — твоя любимая песенка, что мурлычешь ты себе под нос, когда думаешь, что я не слышу.
— Я хочу убить тебя, крошка, — погружаясь все глубже в податливое тело, говорю я. — Взять нож и провести по твоему горлышку… — я оттягиваю голову еще ниже и трогаю языком ее шею. — Вот здесь… Понимаешь?
Она не понимает. В синих глазах пелена похоти, она думает, я шучу. Еще один толчок на грани, девушка дрожит в моих руках. Боль обостряет все ее чувства, уязвимость и беззащитность жертвы пугают и возбуждают ее. Наше тело любит боль, как ни пытаемся мы этому сопротивляться…
Еще один удар, еще одно погружение. Ты завела меня, девочка, сильно. Я почти готов остановиться и продлить игру с тобой, оставить холодную сталь на следующий раз. Я хочу остановиться. Но нет…
— Ты любишь меня, Кай? — шепчешь ты.
Мне нечем дышать.
Даже сейчас, с торчащей вверх грудью с острыми сосками, с оттопыренной попкой и красными отметинами моих ласк на твоем теле, ты все еще похожа на леди. Это возбуждает столь сильно, что я почти не сдерживаюсь, тяну твои волосы так, что ты вскрикиваешь уже от боли. Я отпускаю тебя и кончаю, издавая низкие горловые звуки.
— Нет, — говорю я ей и улыбаюсь, потому что мне действительно хорошо. Малютка Мари доставила мне удовольствие. Почти.
Ты даже не замечаешь, как в моих пальцах появляется сталь. Узкий и тонкий клинок, оточенное до изящества пера лезвие. Изящный росчерк по коже, почти неуловимое движение пальцев и капельки крови, словно алый бисер на белом шелке. Красиво… Я смотрю в твои глаза, в которых даже нет понимания произошедшего, и лишь в самый последний миг ты еще силишься мне что-то сказать. Увы, твои голосовые связки уже перерезаны, ткани и нервы разъединены неумолимым росчерком стали. Как просто убить, моя Мари. Так просто… Твой взор гаснет, а бисеринки крови наливаются в бусины, набухают и темнеют. Касаюсь их языком, нарушая гармонию сфер, разрушая тонкий узор капель на твоей шее. Я не прошу прощения. И поверь, моя темнота гораздо страшнее твоей смерти.
Твоя кровь уже потоками заливает мое тело, она везде: на моих губах, на волосах, на груди и животе. Я чуть отстраняюсь, не покидая глубин твоего тела. Я все еще возбужден, хоть и успел освободиться от семени.
И да, сладкая и мертвая Мари, я тебя не люблю. Любовь — это лишь красивое слово, прикрывающее зависимость, словно блестящие стекляшки на ошейнике с шипами…
— Кай, тише, тише… Кай?
Вынырнул из бездны своих кошмаров, хватая ртом воздух и не понимая, где я и с кем. Прищурился.
— Кай! — теплые губы целуют мое лицо, чистые светлые эмоции омывают сознание прохладной родниковой водой, и я поднимаю голову, прижимаю Лили к себе еще ближе, жадно вдыхая запах. Она даже пахнет дождем, маленькая синевласка, способная на такое светлое чувство.
— Снова кошмар?
Рассвет лишь разбавил серостью тьму, и в неверном свете синевласка кажется темноволосым и темноглазым призраком. И мне хочется сжать ее до боли, чтобы убедиться, что она живая, теплая, и никуда не исчезнет с восходом солнца, останется со мной, позволив еще немного побыть счастливым. Почти счастливым.
— Прекрати так смотреть на меня! — приказывает она. Лилия сидит на постели, укутавшись в простыню. — У тебя такой взгляд пришибленный, что мне тебя стукнуть хочется!
Наваждение сразу рассеялось, и я хмыкнул. Цветочек очень здорово умеет вернуть меня на грешную землю.
— Вот никакого в тебе порыва и полета, синевласка, — проворчал я и потянул девчонку к себе, подгреб, заключая в объятия. И ногу забросил для верности. Она повозилась, пытаясь устроиться удобнее. — Неромантичная ты, валькирия.
— Ага, поживи мод мостом, мигом всю романтичность растеряешь, — огрызнулась она. — Когда живот от голода сводит, как-то не до высокого.
Я вспомнил свои два года на улицах города, без денег и жилья, и улыбнулся в темноте. Тогда я частенько воровал еду, чтобы не умереть от голода, потом научился отбирать, иногда использовал дар, но выходило слабо и непредсказуемо. Перебивался случайными заработками и тяжелой работой разнорабочего. Правда, работать получалось плохо, слишком хреново я себя тогда чувствовал, хоть и не знал причин. Терял сознание, валялся на обочине, как мусор, вызывая брезгливые взгляды благопристойных горожан.
Интересное было время.
Но синевласке я о нем не рассказывал.
— У меня нежная и трепетная душа, а ты приземленная личность, — улыбаясь, я подул ей в затылок.
— Кай, ты дознаватель! Как с нежной и трепетной душой можно быть дознавателем?
— Очень сложно, — я повздыхал, — я страдаю, синевласка.
— Вот врун! — буркнула она. — Еще и тяжелый, к тому же. Слезь с меня, а?
— Не-а.
