– Я имела в виду новые возможности для самосовершенствования… – Она начала шумно собирать посуду со стола.
Подобные беседы всегда нервировали волшебницу. В такие моменты она ощущала, будто собеседник пытается отнять у нее все ее мечты и желания, подчинить какому-то общему правилу или же, напротив, подчеркнуть двусмысленное положение, на которое она обрекла себя тринадцать лет назад, когда будущее виделось так же ясно и понятно, как лунная дорожка при затмении. Да разве можно отказаться от того, что давно смешалось с твоей кровью и проросло в костях.
Знакомство с кудесником Гульри оставило в душе горький осадок – все-таки он отверг ее, хоть и направил к нужному учителю. Поэтому, когда пару лет назад он пожаловал со своим учеником Крапсаном, молодым человеком лет на пять старше Ирис, то она неохотно вышла их поприветствовать. С досадой выслушала замечания по поводу того, как Хабмер справляется со своей работой: слишком много внимания уделяет мелким вещам, не пытаясь сконцентрироваться на действительно крупных целях и больших возможностях. Потом раздраженно узнала про все достоинства Крапсана, который, не ровен час, станет придворным волшебником и получит звание кудесника, и приторно улыбнулась в ответ. Вполне вероятно, если вспомнить, как он брезгливо поморщился при виде склянок со свежесваренным зельем для снятия хронической усталости и порошком для быстрой и прочной укладки черепицы.
Спустя десять минут Крапсан, статный, с пронзительным серым взглядом и уже седыми волосами, чем-то похожий на крысу, но при этом неуловимо прекрасный, гордо вторгся в уголок Ирис, где она самозабвенно смешивала пыльцу липы и порошок из лепестков фиалок. Он самодовольно оглядел ее и снисходительно произнес:
– Волшебница… Играй, пока не надоест. Все равно дальше этого, – ткнул он пальцем в сторону ступки, – не двинешься. Тем более с таким учителем… Не унывай, многим мужчинам нравятся вздорные бабы. Или тебе просто нужна свобода? – Он больно шлепнул ее по попе, отдернул руку, подул на обожженные пальцы и ушел, ухмыляясь.
Ирис так и не смогла понять, почему тогда не заплакала, не ударила его и никому не пожаловалась. Может, показалось еще более унизительным дать ему повод подчеркнуть ее незащищенность? Но уже через пятнадцать минут, сидя рядом с кудесником Хабмером и исполняя роль хозяйки, она не сомневалась, что рано или поздно даст отпор Крапсану. Не потому, что все еще ощущалось жжение от пошлого шлепка и скабрезного комментария, не потому, что он усомнился в талантах всех выдающихся волшебниц, а потому что покусился на самое дорогое.
Кудесник Гульри говорил очень долго, забавляясь каждым словом и ощущая себя последним из величайших умов всего белого света. Ирис слушала его афоризмы вполуха: кудесник Хабмер повторял то же самое каждый день, но другими словами. Она уже совсем было углубилась в изучение кружев на фартучке, как ее внимание отвлекла реплика Крапсана:
– При всем уважении, кудесник Гульри, но вам не кажется, что такими возвышенными измышлениями можно сбить с пути истинно слабых умом? Они не отличат фантазии от простого ремесла. Ростки их таланта, даже если они и есть, никогда не станут лесом. – Он незаметно кивнул в сторону Ирис.
– Крапсан, не прикрывайся юношеским цинизмом. Лишь когда ты отзываешься всем своим существом на то, что ты делаешь, когда ты забываешь обо всем и можешь ясно сказать: «Да, я живу!» Лишь когда эта страсть разливается по твоей крови, смешивается с ней, бежит по каждой вене и артерии, проникает в твои кости и делает их еще крепче, только тогда можно говорить о настоящем призвании, которое немыслимо без способностей и задатков. Остальное – прах и иллюзии. Ты должен сам это почувствовать.
Глаза Гульри горели, и когда Ирис посмотрела на него, полностью согласившись и впитав каждое слово, то увидела в них удивление и восхищение, ведь чувства старого волшебника разделяла чужая ученица, волшебница, которой он когда-то отказал от места. А его собственная большая надежда брезгливо улыбалась в ответ на никем не замеченную ремарку кудесника Хабмера и не понимала своего наставника.
Подобное отношение возмутило и разозлило Ирис больше, чем сальные намеки. Конечно, Крапсан не виноват, что не чувствует того же, что и она, но он мог бы отнестись к этому не так пренебрежительно, раз решил идти навстречу великому будущему.
Гульри долго прощался, благодарил за прием и неожиданно для всех, вопреки всем правилам этикета, обнял Ирис. Дружески похлопывая по спине, он быстро прошептал ей на ухо:
– Теперь я понимаю, почему у рода вашего отца такой прекрасный символ. Вы горите ярче, чем жар-птица.
Забравшись в повозку, он незаметно еще раз восхищенно посмотрел на нее, а Ирис так и не догадалась, что он прочел ее мысли и последний комплимент относился вовсе не к ее внешнему виду.
– Крапсан разбил столько сердец. Эх! Дорогая моя, – покачал головой кудесник Хабмер, заметив, как задумчива Ирис, – запомни раз и навсегда: чудовище может превратиться в принца, только если само этого захочет…
