Трэш даже не заметил, как задумавшись, выкурил всю трубку. Воздух в каюте стал голубоватым от дыма. В голове гудело, но оцепенение это и отсутствие мыслей было приятно. Дверь отворилась резко и разгневанной фурией в каюту влетела Яна.
– Ты сон или же явь, прекрасное создание? – Трэш говорил плавно, нараспев, ему даже на миг показалось, что девушка – плод его грез, воплотившаяся мечта.
– Так, ты меня еще и в серьез не воспринимаешь, – еще больше разозлилась она. – Чего вы от меня хотите? Этого? И она начала расстегивать пуговицы на рубахе.
Трэш не отвернулся, но зажмурился.
– Я бы не решился оскорбить вас отказом, но не хочу, чтобы вы сожалели о своем импульсивном решении. Глаза открыть уже можно?
– Открывай. Я застегнулась.
Он смотрел на нее без стеснения и с нескрываемым удовольствием. Выглядела ли она смущенной? Нет. Злой? Да.
– Чего ты добиваешься? Зачем? Не молчи.
Что он мог ответить?
Он встал и подошел. Их глаза были почти на одном уровне. Ее сверкали. Что это, гнев или любовь? А губы так близко. Скажи он ей правду, что сделает она?
– Ты похож на хищника, только я не добыча, слышишь? Не добыча.
Хуже уже не будет, мелькнула мысль, и он накрыл губами уста, извергающие слова острые, как кинжал. Она замерла на несколько мгновений, а потом после резкого хлопка у него загорела щека.
– Где же логика, голубушка?
Ответом ему стала еще одна пощечина и, резко повернувшись на каблуках, она вышла.
Трэш вцепился в кресло, подавляя желание кинуться следом так, что побелели костяшки. Какого черта, что за игра? Болван. Ругал он себя. Она сама пришла, переступив гордость, а он не смог сказать. Трус. Однажды он уже использовал это средство, чтобы выключить голову и ему почти помогло. Он отомкнул шкаф, достал и почти залпом выпил бутылку. Горько и мерзко, но это было лучше того, что он чувствовал к себе. С палубы слышался шум, какая-то возня, но какое это имело сейчас значение. С разбегу он забодал подушку, заткнул руками уши и стал ждать провала в темное, липкое небытие.
Наутро голова гудела как проклятая, думать было не возможно, да и к лучшему. Он заперся в каюте, решив не выходить, пока не придет в себя окончательно. Дверь несколько раз дергали, стучали, но дверь с крючка он снял только к обеду. Тут же с подносом возник расторопный Борис. Трэш взял кружку с подноса, поморщился.
– Честное слово, такая дрянь с утра эта трава, – но выпил. Китаец зря ничто не делает. – Кофе принеси.
К тому моменту, как на столе появился кофе, Трэш снова был в норме.
– Ох, и оказия у нас вчера случилась, капитан.
– Какая, оказия?
– Яна вчера за борт сиганула.
– Как за борт?
– Так вот так, прямо. Сама-то отпирается, нечаянно говорит, а рулевой наш видел – специально.
– Она жива?
– Прилягте, капитан, у вас губы белые, да жива она, жива, коль разговаривает. Рехнулась малость, а так все нормально.
– Как рехнулась?
– Не ест, не пьет, не выходит.
Из груди Трэша вырвался звук, похожий на бульканье придушенного слона.
– Чтобы я еще раз! – Он открыл шкафчик и к ужасу Бориса смел его содержимое на пол. Бутылки летели на пол и бились с невероятно громким звоном. Борис с рыданием выбежал за дверь. В его потрясенной голове шевельнулась мысль – капитан сошел с ума. Ему нужно было время, чтоб справиться с душевным потрясением. Заветный шкафчик. Предмет вожделения и мечтания всей команды был так бездарно уничтожен на его глазах. А Трэш уже бежал по палубе с грозным рычанием:
– Топор мне. Дверь ломать.
Старая древесина поддалась с первого раза и тогда Трэш так зыркнул, что всех праздных зевак разом снесло за нижнюю палубу, в кубрик.
Яна лежала на кровати и безучастно смотрела в потолок. Трэш встал на колени перед кроватью. Немного помолчав, прислушиваясь к ее дыханию, глядя в ее глаза, которые не хотели смотреть на него. Взял ее холодную руку.
– Прости, Яна, прости. Я струсил. Я не смог тебе сказать, что люблю тебя. Очень сильно люблю.
Ее пальцы в его руке слабо шевельнулись и возникла тишина. Та, что несет покой, та, что успокаивает, лечит. Он положил голову на кровать, прислонив лицо к ее ладошке. И не нужно было слов. Им все было ясно.
Путешествие длилось дольше, чем планировалось изначально, но закончилось раньше, чем маленькая компания была готова расстаться с людьми, которые стали дороги и «Чайкой», которая стала домом. И все же – вещи были собраны, шлюпка готова спуститься на воду. Лиарна плакала в объятиях Жанны. Наконец дети вышли, а Велиофант еще оставался в каюте, где Жанна запудривала следы слез, и, прежде чем уйти, подозвал ее.
– Объяснились ли вы с доктором?
Жанна зарделась, опустив глаза.
– Нет.
– Тебе нужно взять все в свои руки. Он из тех мужчин, что насмелиться сказать о чувствах только к тому моменту, как ты, устав ждать, примешь предложение от другого, родишь ему дитя, овдовеешь и только тогда, испугавшись, что кто-нибудь другой, опередит его на пару лет с предложением руки и сердца, решиться.
– Я поняла.
Жанна сидела, низко опустив голову.
– Он любит тебя.
– Я знаю.
– Тебе нужно признаться ему, иначе ты вернешься домой и никогда, никогда больше его не увидишь.
– Спасибо.
