Ели с Котей конфеты, пока не съели половину пакета. Болтали о всяких пустяках. Полина завидовала Коте – он жил только с мамой и бабушкой, а папа у них был в тюрьме. «Его еще только лет через восемь выпустят», – говорил Котя.
– Константин, домой, – сказала голова, высунувшись из окна на пятом этаже.
Полина побродила по двору, размахивая пакетом с остатками конфет, оказалась возле стены, вспомнила, вздрогнула – то самое место. «Рисовать», – вдруг подумала она и убежала домой.
Проснулась. Темно. Интересно, сколько сейчас времени?.. Тортик! Тортик! А вдруг остался хоть кусочек?
Осторожно ступая в полумраке, Полина подобралась к родительской спальне, приложила ухо к двери, задержала дыхание. Вроде бы какие-то звуки. Осторожно, медленно приоткрыла. Какое-то сопение. Спят?.. Или уйти? Но как же хочется кусочек тортика! Полина решилась и приоткрыла дверь пошире.
В комнате что-то происходило. Девочка, оцепенев, застыла на пороге. Колеблющаяся, размытая тень отчима, нависающая над кроватью, совершала какие-то движения, сопровождающиеся скрипом, сопением и придыханием.
Наконец Полина опомнилась и, в страхе забыв о незакрытой двери, бросилась в свою комнату, зарылась под одеяло и спрятала лицо в подушку.
Полина слушала Ирину Олеговну, стараясь не пропустить ни слова. Девочке нравилось в учительнице все: одежда, голос, жесты, ее порывистость. Но особенно Полину потрясло, с каким чувством и волнением в голосе Ирина Олеговна читала стихи какой-то поэтессы. Полина не могла понять, почему ее сосед по парте при этом скучает и вертит головой.
И когда через час она шагала домой, счастливая, радуясь еще как будто бы не ушедшему лету, эти строчки все вертелись в ее голове: «О золотые времена… О золотые имена…» Она сожалела только о том, что не запомнила наизусть все стихотворение.
«Я тоже буду поэтом», – решила Полина.
Как-то в середине осени Полина сидела за своим столом и, высунув язычок, старательно выводила в прописи требуемое число строк «Мыши шуршат».
– Мам! Маам! – вспомнила Полина.
Мать зашла в комнату.
– Мама, Ирина Олеговна сказала, что завтра зайдет к нам после обеда.
– А зачем… не сказала?
– Нуу, там… посмотреть, спросить.
– Ясно. Пойду скажу Колс.
Отчим был чем-то раздражен.
Разговор перешел в спор, спор – в крики и ссору. Отчим ревел:
– А мне по… что она придет! Я тут у себя! Хочу тут лью, хочу тут ссу, а хочу – сру! Ясно?! Тебе ясно?!
Мать что-то тихонько говорила.
– А мне по… что она слышит! Пусть слышит!
Тяжелая поступь. Скрип открывающейся двери.
Полина, боясь обернуться, вжималась в свой стульчик.
Мутный взгляд сверлил ее затылок. Отчим стоял в дверном проеме, сопя и раскачиваясь. Удушающие пары заполняли комнату, слезы из глаз капали на пропись, а мыши из-под пальцев расползались в стороны.
До школы дорога была близкой: пару коротких переулков – и ты уже на школьном дворе. Но Полина разведала и предпочитала другой путь: через парк, а затем по тропинке, выводящей к школьному стадиону. Но главное – через парк. В парке была длинная густая аллея, обсаженная тополями. Эта аллея была мостом, ведущим в зачарованный мрачный замок, а тополя – богатырями, охраняющими вход. Богатыри были разного возраста: юные, постарше и совсем уже седые. А примерно посередине, елевой стороны, несокрушимо возвышался главный богатырь, самый старший, с белыми усами, бородой и белыми волосами, падающими на плечи.
И когда Полина только собиралась ступить на мост, передние воины начинали своеобразную перекличку, передавая эстафету дальше по строю:
– Кто… кто… кто… идет… идет…
– Девочка… девочка… девочка…
– ДЕВОЧКА? – вопрошал могучий бас главного богатыря. – Хм… девочку… пропустим…
Полина шагала по каменному мосту между рядами великанов, которые негромко ворчали, кто в бороду, а кто в усы:
– Пропустим… пропустим… пропустим…
А Ирина Олеговна была Золушкой, но не такой, как в той сказке, которую они смотрели однажды по телевизору вместе с тетей Анжелой. Та Золушка не казалась Полине настоящей – кукольная, искусственная, слишком яркая. А Ирина Олеговна была настоящей, хотя и скрывала это, выдавая себя за учительницу.
Полина с удовольствием рассматривала ее неброское темно-синее платье, иногда сменявшееся темно-серым, длинную, аккуратно заплетенную черную косу и блестящие черные глаза. Ирина Олеговна стремительно двигалась по классу, взволнованно рассказывала о чем-то, затем подходила к своему столу и, суетливо перебирая на столе стопки тетрадой, журнал, ручки, тихонько приговаривала:
– Собираюсь, собираюсь, собираюсь…
Затем подбегала кокну, высматривала что-то.
А карста все не ехала.
«Скорее бы уже», – шептала Полина.
Две ноги в кофейных ботиночках пробирались по узкой тропинке, протоптанной в снегу. Чуть повыше было темно-красное пальто, зеленый шарф, серая шапочка. Под шапочкой – коричневые глаза.
