Сам себе удивляясь, Тимур обнаружил, что готов латать пошатнувшиеся отношения совсем не для того, чтобы сохранить дружбу. Он продолжил спарринги со Стефаном, спрашивал совета у Богдана, учил Рустама писать программы — просто потому, что не мог позволить себе потерять поддержку семьи Ватари. Играя у ног Милавы с ее годовалым сыном, он смотрел в глаза девушки, которая когда-то была смыслом жизни, и заставлял себя не напрягаться под ее прикосновением.
— Бедный ты мой, бедный. Устал? — Мила привычно проводила ладонью по русым кудрям.
— Да, — так же привычно отвечал он. — У тебя здесь так ясно. И тихо. Как раньше.
И Милава чуть расслаблялась, видя, что непредсказуемый, опасный, до боли родной мальчишка по-прежнему горой встанет за нее. За ее сына. Ее семью.
Тимур закрывал глаза и думал о том, как прирастают к лицу маски. Как, заставляя себя верить, будто чувства есть на самом деле, можно превратить их в реальность, не менее весомую, нежели голые скалы Аканы. Достаточно весомую, чтобы остановить занесенную для удара руку.
А позже, на полигоне, сидя после плановых учений на поваленном сосновом стволе, он ловил брошенное меткой рукой пиво. Замирал под иронично-понимающим взглядом Иштвана. Старший брат Стефана рассорился с семьей из-за расхождения по политическим вопросам. А точнее, как считал Тимур, когда перестал позволять в интересах этих самых вопросов себя использовать. Иштван поддерживал деда Богдана в плетении подпольных сетей, в повстанческих налетах, в открытых военных столкновениях. Но что-то сломалось, когда патриарх семейства получил наконец официальную власть. Лишь теперь Тимур начал по-настоящему понимать, что заставило наследника Ватари хлопнуть дверью. И чего стоило ему оборвать отношения с дедом, дядьями, братьями.
Канеко непреклонным и одновременно извиняющимся жестом отсалютовал старшему другу. Жарко вступил в обсуждение последней тактической игры, в которой они вдвоем выступали против боевой группы Кирилла Орлова. Он не мог позволить себе прежней упрямой веры. Но как же приятно было ощутить, что не вся предыдущая жизнь оказалась необратимо потеряна вместе с жизнью Нобору.
Или вместе с глотком из чаши на вершине туманной горы?
Иероглифы представляют собой идеограммы, то есть обозначают целые понятия. Такая форма фиксации информации оказала значительное влияние на характер мышления людей, способствовала формированию структурно-образного восприятия.
Жизнь в поместье Кимико заполнила чашу его настоящего, и все, бывшее до, казалось теперь смутным сном.
Тимур, как и собирался, дотянул систему безопасности до состояния, когда можно было перестать вздрагивать от любого писка внешних сенсоров. Приведя в порядок программы, схлестнулся наконец всерьез с охранниками, раз и навсегда поставив высокомерного вассала Кикути на место. Место оказалось не столь скромным, как хотелось бы гордому пользователю. Достаточно быстро выяснилось, кто из них может разложить другого на составляющие в сетевой битве (гениальный взломщик-революционер), а кто, не особенно напрягаясь, завяжет противника в узел в реальной, физической схватке (потомок поколениями оттачивавшего воинское искусство самурайского рода). Придя к столь неудовлетворительным выводам, они договорились о регулярных спаррингах, обменялись церемонными поклонами… и обратили свое внимание на молодого охранника, приставленного к дочери владыкой Фудзивара.
Самурай Итиро из клана Фудзита приходился Кимико каким-то запутанным кузеном по материнской линии, принес госпоже личную вассальную присягу и был безоговорочно верен. Это его не спасло.
Ох и досталось бедняге, когда его с двух сторон принялись «доводить до приемлемого стандарта». Пока парень держался, подстегиваемый каменным самурайским упрямством и своей неудачей в день первого появления Тимура.
Кимико никак не вмешивалась в бурный передел иерархии, который устроили живущие в ее доме мужчины.
Она вообще ни во что не вмешивалась. Властная, решительная женщина незабываемого их первого вечера исчезла. На месте ее осталась лишь покорная, почтительная кукла.
Она ни разу ни заговорила первой, а на прямые вопросы отвечала: «Да, супруг мой».
Она семенила в трех шагах позади мужа и через слово обзывала его «почтенным господином советником».
Она не поднимала глаз от пола и кланялась ему при встрече ровно на шестьдесят градусов.
