| And so she sate for awhile indulging in her usual mood of selfish brooding, in that very listless melancholy attitude in which the honest maid-servant had found her, on the day when she brought up the letter in which George renewed his offer of marriage. | Так просидела она еще несколько времени, предаваясь обычным грустным мыслям о своей судьбе, - такая же печальная и безучастная, какой застала ее простодушная прислуга-ирландка в тот день, когда принесла письмо Джорджа, в котором он снова просил ее стать его женой. |
| She looked at the little white bed, which had been hers a few days before, and thought she would like to sleep in it that night, and wake, as formerly, with her mother smiling over her in the morning: Then she thought with terror of the great funereal damask pavilion in the vast and dingy state bedroom, which was awaiting her at the grand hotel in Cavendish Square. | Эмилия посмотрела на белую постельку, где она спала всего несколько дней назад, и подумала, как было бы хорошо поспать в ней эту ночь и, проснувшись утром, как прежде, увидеть мать, склоненную над ней с улыбкой. Затем она с ужасом вспомнила громадный парчовый катафалк в большой торжественной спальне, ожидавший ее в роскошной гостинице на Кэвендиш-сквер. |
| Dear little white bed! how many a long night had she wept on its pillow! | Милая белая постелька! Сколько долгих ночей проплакала она на ее подушках! |
| How she had despaired and hoped to die there; and now were not all her wishes accomplished, and the lover of whom she had despaired her own for ever? | Как она отчаивалась, как мечтала умереть! Но теперь разве не исполнились все ее желания и разве ее возлюбленный, соединиться с которым она уже потеряла надежду, не принадлежит ей навеки? |
| Kind mother! how patiently and tenderly she had watched round that bed! | Добрая мама! Как нежно и терпеливо дежурила она у этого изголовья! |
| She went and knelt down by the bedside; and there this wounded and timorous, but gentle and loving soul, sought for consolation, where as yet, it must be owned, our little girl had but seldom looked for it. | Эмилия подошла и опустилась на колени около постели. И эта болезненно-робкая, по кроткая и любящая душа пыталась найти утешение в том, в чем - нужно сознаться - она его редко искала. |
| Love had been her faith hitherto; and the sad, bleeding disappointed heart began to feel the want of another consoler. | До сих пор ее религией была любовь; а теперь опечаленное, раненое, разочарованное сердце ощутило потребность в ином утешителе. |
| Have we a right to repeat or to overhear her prayers? | Имеем ли мы право повторять или подслушивать ее молитвы? |
| These, brother, are secrets, and out of the domain of Vanity Fair, in which our story lies. | Нет, друзья мои, это тайна, и нельзя разглашать ее на Ярмарке Тщеславия, о которой пишется наша повесть. |
| But this may be said, that when the tea was finally announced, our young lady came downstairs a great deal more cheerful; that she did not despond, or deplore her fate, or think about George's coldness, or Rebecca's eyes, as she had been wont to do of late. | Однако следует сказать, что, когда Эмилию позвали наконец к чаю, наша юная леди чувствовала себя гораздо бодрее; она уже не приходила в отчаяние, не оплакивала свою судьбу, не думала о холодности Джорджа или о глазах Ребекки. |
| She went downstairs, and kissed her father and mother, and talked to the old gentleman, and made him more merry than he had been for many a day. | Она сошла вниз, расцеловала отца и мать, поговорила со стариком и даже развеселила его. |
| She sate down at the piano which Dobbin had bought for her, and sang over all her father's favourite old songs. | Потом уселась за фортепьяно, купленное для нее Доббином, и пропела отцу все его любимые старые песенки. |
