| As they say, the persons who hate Irishmen most are Irishmen; so, assuredly, the greatest tyrants over women are women. | Говорят, что самые яростные ненавистники ирландцев - сами же ирландцы; точно так же и жесточайшие мучители женщин - сами женщины. |
| When poor little Becky, alone with the ladies, went up to the fire-place whither the great ladies had repaired, the great ladies marched away and took possession of a table of drawings. | Когда бедная маленькая Бекки, оставшись одна с дамами, подошла к камину, где расположились знатные леди, - знатные леди немедленно отошли и завладели столом с гравюрами. |
| When Becky followed them to the table of drawings, they dropped off one by one to the fire again. | Когда же Бекки последовала за ними к столу с гравюрами, они одна за другой опять отхлынули к камину. |
| She tried to speak to one of the children (of whom she was commonly fond in public places), but Master George Gaunt was called away by his mamma; and the stranger was treated with such cruelty finally, that even Lady Steyne herself pitied her and went up to speak to the friendless little woman. | Она попыталась заговорить с маленьким Джорджем Гонтом (Ребекка на людях обожала детей), но маменька сейчас же отозвала его к себе. В конце концов самозванку стали третировать так жестоко, что сама леди Стайн сжалилась над нею и подошла поговорить с бедной, всеми покинутой женщиной. |
| "Lord Steyne," said her Ladyship, as her wan cheeks glowed with a blush, "says you sing and play very beautifully, Mrs. Crawley--I wish you would do me the kindness to sing to me." | - Лорд Стайн рассказывал мне, миссис Кроули, -начала ее милость, причем ее поблекшие щеки окрасились румянцем, - что вы отлично поете и играете. Пожалуйста, спойте нам что-нибудь. |
| "I will do anything that may give pleasure to my Lord Steyne or to you," said Rebecca, sincerely grateful, and seating herself at the piano, began to sing. | - Я сделаю все, что может доставить удовольствие лорду Стайну или вам, - сказала Ребекка с искренней благодарностью и, усевшись за фортепьяно, принялась петь. |
| She sang religious songs of Mozart, which had been early favourites of Lady Steyne, and with such sweetness and tenderness that the lady, lingering round the piano, sat down by its side and listened until the tears rolled down her eyes. | Она спела несколько духовных песнопений Моцарта, которые в давние времена любила леди Стайн, и пела с такой нежностью и чувством, что хозяйка дома, сперва в нерешительности остановившаяся у фортепьяно, села возле инструмента и слушала, пока на глазах у нее не показались слезы. |
| It is true that the opposition ladies at the other end of the room kept up a loud and ceaseless buzzing and talking, but the Lady Steyne did not hear those rumours. | Правда, оппозиционно настроенные дамы, собравшиеся на другом конце комнаты, непрестанно перешептывались и громко разговаривали, но леди Стайн не слышала посторонних звуков. |
| She was a child again--and had wandered back through a forty years' wilderness to her convent garden. | Снова она была ребенком - и опять, после сорокалетних скитаний в пустыне, очутилась в саду родного монастыря. |
| The chapel organ had pealed the same tones, the organist, the sister whom she loved best of the community, had taught them to her in those early happy days. | Это были те самые мелодии, что исполняли тогда на церковном органе; сестра органистка, любимая ее наставница, разучивала их с ней в те далекие счастливые дни. |
| She was a girl once more, and the brief period of her happiness bloomed out again for an hour--she started when the jarring doors were flung open, and with a loud laugh from Lord Steyne, the men of the party entered full of gaiety. | Снова она была девочкой, и на какой-то миг снова расцвела краткая пора ее счастья. Она вздрогнула, когда двери, скрипнув, распахнулись и веселая компания мужчин вошла в комнату под громкий смех лорда Стайна. |
