Насмешку тотчас сменил гнев, продолжила она с негодованием, сдвинув сердито брови:
– Ишь, что умыслил! Добрую жену лукавыми словесами с пути истинного сбить! Не выйдет то! А ну, уйди, дай дорогу! И не смей боле мне на глаза попадаться! Худо содею!
Она решительно отодвинула его плечом. Что случилось дальше, княжна сразу и не поняла. Резким движением подхватил её Володислав на руки. Она стала вырываться, беспомощно заболтала ногами, выронила свечу, попыталась закричать, но жаркий страстный поцелуй прервал короткий вскрик.
– Не отступлю от тебя, ладушка! Ни за что на свете! Пусть хоть потом и казнит меня князь, пусть изгонит, пусть повесить велит! Без тебя свет божий мне не мил! – горячо шептал Кормилитич.
Она била его кулачками в грудь, укусила за щёку, острыми ногтями исцарапала лицо.
– Уйди! Уйди! Постылый! Мужняя жена я! Владимир – сын княжеский! Сведают, скажут ему – убьёт тебя! – шептала Болеслава в ответ.
Кричать громко, звать на помощь не стала. Подумала, что позор то будет, к вящему удовольствию всяких недоброжелателей, а таковых среди галицких бояр хватало.
– Княжич, говоришь. А ты на меня погляди: чем я княжича того хуже? Не ведаешь ты ещё многого.
Он опустил её на землю, но продолжал сжимать в крепких объятиях. Княжна примолкла, стояла тихо. Что с ней в эти мгновения творилось, не понимала. Только что хотелось отхлестать сего наглеца по щекам, побежать, кликнуть стражу, а вот стоит она и слушает его, и по нраву, да, по нраву ей его объятия, хочется ещё крепче, ещё сильней прильнуть к нему и слушать, слушать его завораживающий жаркий шёпот!
Меж тем Володислав продолжал:
– Мать моя, знаешь, кто? Млавою её звали. Кормилицей она была мужу твоему. Грудью своей обоих нас выкармливала. И я княжичу Владимиру, почитай, брат молочный. Вместях титьку мамкину сосали. Князь же покойный Владимирко Володаревич, отец нынешнего Ярослава, овдовел он рано и вдругорядь тако и не оженился. И сделал мать мою полюбовницей своей. От связи сей я и родился. Ну, а чтоб позора не допускать, выдали мать мою, тяжёлую уже, за боярина Ляха. После братья мои единоутробные на свет появились.
– Что?! – В голосе Болеславы послышались насмешка и презрение.
Отодвинув от себя только что владевшее ею светлое и ласковое чувство, решительно оттолкнула она от себя руки Кормилитича. В свете факела на стене сверкнули большие вишенки-глаза.
– Выходит, ты байстрюк! И Осмомысл ваш такожде байстрюка породил, и Владимир за им вослед. Ну и семейка у вас, у галицких! Один другого стоите! Не смей, слышь, не смей ко мне подходить! Токмо тронь, попробуй! Такую затрещину получишь – всю жизнь помнить будешь! Поди прочь!
Она метнулась в темноту перехода и сама не помнила, как очутилась в своей каморе.
В эту ночь она так и не смогла уснуть. Читала до утра псалтирь, долго стояла на коленях, молилась, гнала прочь от себя сатанинское наваждение. Но оно не уходило, всё стоял перед глазами молодой красавец, улыбался ласково, говорил о солнечном луче. И сквозь слова молитв, сквозь слёзы и страх проступало из глубин души, выходило наружу горькое чувство досады, и думалось уже: «Ну, зачем оттолкнула его? Зачем отвергла? Или Владимир – тот муж, который мне нужен?! Страшно даже и представить, еже он отцом робёнка моего будет! Дак тогда… Как же быть?! Грех ить! Грех!»
Снова заливалась Болеслава слезами, снова молилась, и снова внутри у неё сидело, не отпускало: «Он, он тебе надобен! Смелый, красивый, гордый!»
Маленькая Вышеслава-Манефа делала первые свои шажки. Осторожно, держась за сильную отцову ладонь, переступала ножками по тропке в княжеском саду.
Ярослав с умилением смотрел на дочь, помогал ей, поддерживал. Цеплялась Манефа ручонками за полы его долгого вотола, глядела тёмными глазками, улыбалась, из-под короткой верхней губы её выставлялись зубки.
Без малого два десятка лет назад вот так же ходил он здесь, по саду с маленькой Фросей и так же осторожно ступала крохотная княжна по занесённым снегом дорожкам. Теперь Фрося – северская княгиня, исправно рожает своему супругу Игорю чад, шлёт отцу грамоты. Фрося у него – молодец! В письмах тех – ни слова о матери и о Владимире, как будто и нету их вовсе. Не случайно называли Фросю всегда, с малых лет – отцова дочь, Ярославна!
Князь не мог ведать, что имя дочери с годами в памяти людей забудется, сотрётся, а вот это звучное «Ярославна!» переживёт века, вспыхнув ярким неповторимым образом любви и верности на скупых страницах труда безвестного автора «Слова о полку Игореве».
…Манефа родилась в иное время и окружена была любовью и заботами всей семьи. Благо и отношения самого Осмомысла с Анастасией Ярославной несравнимы с теми, что сложились с Ольгой. В прошлое ушли взаимное недовольство, бесконечные упрёки и злые насмешки. Новая княгиня нравом обладала куда более спокойным и, кажется, любила тишину. С нею и сам князь мало-помалу обретал душевное равновесие, становился более сдержан, более рассудителен. Не надо стало ему обуздывать порывы буйных страстей, улеглись они словно бы сами собою.
