– Я, милые мои, с малых лет с ниткою да иголкою дружу. Матушка наша, Мария Васильковна, добре вышивать умела. Сама она из Полоцка родом, а во граде том многие княгини и княжны сим рукомеслом славны. Вот и нас с сёстрами учила. Старшая сестрица моя, та, что за Ростиславом Дюргевичем Переяславским была, Полоцкий собор святой Софии сама выткала.
Многие работы свои Болеслава оставляла у себя, развешивала на стенах, любовалась невольно, хоть и одёргивала себя порой: «Во грех гордыни впадаю!»
Но шитьё и в самом деле выходило у неё славное. Жаль, что не мог оценить его человек, которого она, что бы там кто ни говорил, по-своему любила и жалела.
Княжич Владимир, как только мало-помалу ослабил отец за ним присмотр, снова предался безудержному пьянству. Баб и девок, правда, в хоромы не водил, а вот с вином сдружился крепко. Каждый день божий напивался так, что и себя не помнил, а как выпьет, нёс громким голосом всякую околесицу. Орал песни срамные, что хоть уши затыкай, али начинал отца своего, Ярослава, костерить словами последними. Её, Болеславу, словно и не замечал сын Ольги. С похмелья, корчась от жжения огненного внутри и боли головной, говорил, что противна она ему, что скучает по оставленной в Торческе попадье, по сыну. На это Болеслава, поджимая обиженно губки, отвечала: жить-де следует княжичу в законном браке, иначе отец точно оставит его без всякого наследства в Галицкой земле, а то и выгонит прочь.
Тяжко вздыхал Владимир, тряс кудрями, а ввечеру опять пил в каморе. Пьяный он часто цеплялся к ней, приставал, лез, она отталкивала его, один раз, не выдержав, палкою отходила, заставила утихомириться.
Хотела она ребёнка, сына, но боялась. От этакого пьянчужки не иначе как уродец какой из чрева её появится. Огорчалась вельми, по ночам горькие слёзы проливала, но терпела, ждала, молила Господа, чтоб послал Владимиру её исправленье и исцеленье от сего страшного недуга.
Бывшие Ольгины хоромы понемногу полнились людьми. Взял на службу и приставил к сыну Осмомысл нескольких молодых отроков, перевёл из сёл холопов с семьями. Шумно становилось в огромном тереме. Внизу, на поварне, в каморах, где селилась челядь, в гридне стало непривычно многолюдно.
С утра до вечера занималась Болеслава хоромами, присматривала за хозяйством, слушала отчёты тиунов и дворского, наставляла, давала строгие указания. Времени на рукоделье становилось заметно меньше. Владимир же всё не унимался, всё пил, к немалому её огорчению.
…В тот вечер привычно следовала Болеслава по переходам дворца. Шла, держа в руке толстую восковую свечу, спустилась по лестнице, миновала гридню. И словно вырос из стены, выбрел встречь ей будто из небытия молодец – красавец. Власы светлые плавной волной вьются, усы подстрижены и вытянуты в стрелки, глаза карие сверкают, в ухе блестит серьга златая, кафтан с воротом украшен узорочьем.
Шатнулась Болеслава от неожиданности, едва свечу не выронила.
– Ты княжна Болеслава, сноха князя нашего, – прошелестел над нею, будто свежего ветерка порыв, качающий листья, ласковый шепоток. – Давно любуюсь тобой, красавица!
Красавицей доселе Болеславу никто не величал. Да и разве она хороша собой? Воистину, мышь и есть. Да ещё этот пушок нелепый над губой! Не любила Болеслава глядеть на себя в зеркало и каждое утро равнодушно отдавалась служанкам, которые умело покрывали ей лицо белилами, наносили румяна на ланиты, сурьмили белесые взлохмаченные брови.
А тут вдруг: «Красавица!»
Обомлела на миг Болеслава, зашлось в волнении сердечко. Взяв себя в руки, княжна спросила строго:
– А ты кто еси? Чегой-то не видала тя тут николи.
– Я… Да я ко брату погостить приехал. Володислав я, Кормилитич.
– Володислав. – Стараясь припомнить, где слышала это имя, Болеслава наморщила чело. – Не ты ли с Зеремеем да с Вышатою в терем наш врывался два лета тому?
– Эко вспомнила! – усмехнулся Кормилитич. – Ну, было. Дак прощён я князем.
– За что ж он тя простил?
«А непроста княжна. Умна, по всему видать. Но не сказывать же ей про Коснятина!» – Володислав немало смутился, но быстро сообразил и ответил так:
– Братья мои, Яволод с Ярополком, заступились за меня. Уговорили князя простить.
– А что ты здесь стоишь? – не унималась княжна. – Выплыл, яко вор, из-за столпа. Сожидал меня, что ли?
В словах её сквозили и насмешка, и любопытство.
– Ну да как те сказать… – на устах Кормилитича заиграла масленая улыбка. – Просто, когда приехал сюда, ко брату, иду по переходам, ищу каморы еговые, а тут… Будто солнце с небес спускается. У князя во дворце было. Гляжу: выступаешь лебёдушкой, вся красотой, яко лучик пресветлый, сияешь… С той поры и жду с тобою встречи…
Володислав говорил искренне, не лукавил, в голосе его звучала нежность.
Не нашлась сразу Болеслава, что ему ответить. Сокрыли белила прильнувшую к щекам кровь, дрогнула рука со свечой, но справилась с собою княжна, утопила вспыхнувшее внезапно яркой звездою чувство за насмешкой:
– Красно баишь, Кормилитич. Да токмо убоги словеса твои. Змием к чужой жене подползаешь, таишься за столпами каменными.
