Морем добрались они до Дунайского гирла, охотились, стреляли в заводях диких уток, учинили гон за диким вепрем. Окружили его, дружно ударили копьями, а после славно трапезничали всю ночь напролёт у костра.
Поплыли далее вверх по Дунаю, в такт слаженно работая вёслами. Пот заливал Ярославу лицо, от непривычной работы ломило спину, но, стиснув зубы, он держался, стараясь не отстать от молодых отроков и гридней. Избигнев – тот долго грести не мог, сразу начинали сильно ныть старые раны. Ложился он на дно струга или уходил, корчась от боли, в ладейную избу. Красная Лисица – тот, как и прежде, был ловок и сноровист. С годами он даже и станом не отяжелел, не окрупнел, был, как в молодости, сух и тонок. Бороду он после давешних событий брил, отчего выглядел много моложе своих лет.
Иногда из степи вырывались встречь им конные половецкие разъезды-ертаулы. Степняки останавливались у брега, провожая галицкую дружину долгими и пристальными взглядами.
Однажды, когда учинили галичане привал и разожгли на холме над рекой костры, подлетел к их стану половец на низкорослом мохноногом коньке.
– Каназ Ярицлейв! – выкрикнул он. – Хан Башкорд кличет тебя. Приезжай, гостем будешь.
Пришлось Ярославу, хоть и опасно было, принять приглашение хана. Оказалось, Башкорд в этот год зимовал в Добрудже и теперь возвращался в Кодымскую степь. Всё такой же статный, могучий в плечах, мало изменившийся за последние годы, властный и мужественный, принимал он князя в своём шатре. Они пили кислый кумыс и говорили между собой, как родичи.
– Становлюсь стар, – жаловался Башкорд. – Сабля слабеет в руке. Ныне пришло время молодых. В приднепровских степях собирает кипчаков Кобяк, сын Карлыя. Я знал его отца, он был храбрый воин, но плохой полководец. Тогда, на Угле-реке, вы, урусы, нас победили. Тебя, каназ, тогда не было. Но ты посылал в подмогу киевскому каназу свой полк. С каназом Святоплуком. Святоплук – добрый, хороший воин. Батыр, настоящий батыр. Не одна девка в степи вздыхает по нему. Но он – мой враг! Тщу себя надеждой повстречаться с каназом Святоплуком в бою и победить его!
Хан вспоминал свой плен, стискивал кулаки, клялся отомстить. Но к Ярославу он вражды и ненависти не питал, наоборот, говорил, что благодарен ему, ибо не отдал тогда галицкий князь его на расправу, не послушал коварных советов своей бывшей жены Ольги.
– Нехорошая была у тебя жена, каназ. Злая, как собака! Ты отослал её от себя? Молодец, каназ! Вторая жена лучше? Она молодая и красивая, родила тебе дочь? Пусть родит сына. У тебя уже есть сын? Это хорошо, каназ. У меня тоже есть сын, от моей любимой Верхуславы. Она помнит твою доброту. Давай выпьем ещё, каназ. Я не нападаю на тебя, ты не нападаешь на меня – и тебе хорошо, и мне хорошо. Мои кипчаки пасут лошадей и продают их у тебя в Галиче, твои урусы пашут землю, делают хлеб, продают моим людям сено, чтобы кормить коней. Так и надо жить. Торговать надо – не воевать.
Ярослав соглашался, дружелюбно улыбаясь. Уже на прощание он предостерёг Башкорда:
– Хан, ты говорил о Кобяке. Это плохой человек. Знаю, что он хочет воевать с русскими. Мечтает возродить славу своего деда Шарукана. Не ходи с ним, не держись за него. Помни, Шарукана разгромили, и сын его много лет мыкался на чужбине.
Ничего не ответил князю Башкорд. Глубокая складка тенью пробежала по его гладкому высокому челу.
Ярослав уехал в свой стан, а хан долго ещё сидел у очага и размышлял над сказанным. Шелестя одеждами, устроилась рядом с ним на кошмах старшая жена Башкорда, Верхуслава. Постарела, пополнела дочь Всеволода Мстиславича, только глаза всё так же синели, как васильки на весеннем лугу.
– Слышала ваш разговор, – промолвила она. – Князь Ярослав прав. Не держись за Кобяка. Сердце моё чует – погубит сей гордец и себя, и тебя.
– Молчи, женщина! – недовольно скривил уста Башкорд. – Позволь мне самому решать.
Перед глазами хана стоял верзила Святополк, одолевший его в жарком поединке. Хан жаждал мщения. Голос крови призывал его следовать за Кобяком, но разум противился этому. Верхуслава была права, конечно, права. Но он, Башкорд, был кипчаком, а не урусом.
Потому и сидел он у очага, и сомневался, и вздыхал.
…Ранним утром, едва выглянуло из-за прибрежных рощ ласковое солнышко, галичане тронулись в дальнейший путь. Снова вздымались и опускались вёсла, журчала, расплескиваясь брызгами, речная вода, снова пот заливал лицо. Быстро шли струги по дунайской глади, одолевая течение.
Так плыли они, с короткими передышками, до Малого Галича, раскинувшегося в крутом выгибе Дуная, между устьями Сирета и Прута.
