– Убили князя ближние его, любимчики. Кучковичи братья, ещё Анбал Ясин, ключник, такожде Ефрем Моизич. Всего двадцать человек набралось. И княгиня Улита с ими в заговоре была. Сестра бо[231] она сих злодеев Кучковичей. Все сии убивцы – люди, коих сам Андрей к себе приблизил, многие волости им раздал, богатства великие. Да токмо не имеет предела алчность человеческая. Одного из Кучковичей велел князь Андрей казнить, ну а другие и помыслили: сегодня его, а заутре, мол, нас. Напали скопом, руку левую отсекли, грудь прободили копьём. Мечами изрубили зверски. А после богатство Андреево в Боголюбове похватали да в Москов утекли. И не было им никоего сопротивленья. Крут был князь Андрей, и володимерцы, как услыхали об убиении еговом, тотчас поднялись грабить да разорять домы боярские и купецкие. Встань пошла и в Суздале, и в Ростове. Собрались тогда бояре, послали в Чернигов. Тамо двое братьев молодших Андреевых – Михалко и Всеволод, а такожде двое сыновцев[232] еговых – Мстислав и Ярополк, сыны Ростислава Юрьича, старшего Андреева брата, обретаются. И все они, как весть страшную услыхали, в Залесье ринулись столы делить.
– Вот тако. «Нынче – во славе и в почестях, а заутре – в гробу и без памяти», – процитировал Ярослав слова Владимира Мономаха.
Он отпустил Дорожая и бояр, оставил лишь Избигнева с Семьюнкой, долго сидел молча, поражённый неожиданной вестью. Вспоминал встречу свою с Андреем в Киеве.
«Он прав был, когда отговаривал Долгорукого от войн за Киев, прав, что укреплял княжество своё, что сделал его сильным, самым сильным на Руси. Но зарвался, властолюбие и гнев замутили разум, всех хотел в кулаке держать! И новогородцев, и Ростиславичей, и самым Киевом володеть чрез ставленников своих. Жил, словно натянутая тетива у лука. И вот порвалась она, да вовсе не в том месте, в котором сожидал. И останутся одни скупые строчки летописи: «В лето 1174 от Рождества Христова, в день 29 месяца июня убит был князь Андрей». Только и всего. А вот если подумать, глубже глянуть. Получается, ошибся Андрей в людях, не тех приблизил к себе. И княгиня Улита… Любил её, бают, без памяти, не замечал лютой злобы в очах. Её отца, боярина Кучку, убил Долгорукий, мать её наложницей своей сделал, вот она и отомстила… сыну за грех отцовый!»
– Ты знал сих людей? – спросил Ярослав Избигнева. – Кто они такие, убийцы эти?
– Знал плохо. Слыхал токмо, Кучковичи немалую силу имели при дворе. И ентот, Ефрем Моизич, с их помощью ко князю пролез. Много лихоимствовали они, а князю очи замазывали словесами лукавыми. И княгиня Улита им в том помогала. Полагаю, князю о делишках их ведомо стало, вот и приказал он одного из Кучковичей казнить. Тако думаю. Ну а об остальном… Дорожай всё рассказал. Ещё… Тот боярин, ну, которого я засёк… Он тож дружок ихний, княжеский милостник.
Ярослав поблагодарил Избигнева за его короткий рассказ. Он отпустил старых товарищей, гридням сказал, что хочет побыть один, велел никого в горницу не пускать. Сел за стол, налил сам себе в чару красного вина, с тяжким вздохом медленно осушил её, прошептав:
– Да будет тебе земля пухом, брат Андрей! Не был ты мне ворогом, уважали мы с тобою друг дружку, не ратились николи и разумели оба: у каждого – своя земля, и каждый – о своей земле печётся.
За окнами быстро угасал день. Было не по себе, душу охватывала тревога. Вот и он, Осмомысл, был на волосок от гибели без малого три лета назад. Как врывались в терем его бояре со своими подручными, как кровью заливали горницы, как жгли на площади Настасью – первую и последнюю великую его любовь! Да, была потом Фотинья-утешительница, да, есть у него новая княгиня, мать его молодшей дочери, но в сердце всегда была она одна – колдунья-ведуница, он, словно наяву, видит сейчас её улыбку, ловит её страстный взор, он готов зарыться в каскад льняных волос «белой куманки», он шепчет ей жаркие слова любви!
Ответом было глухое молчание. Ком подступил к горлу, рыдания оборвали воспоминания, он сел обратно за стол, налил себе ещё вина, снова выпил, чувствуя, как по телу растекается тепло. Сдержал слёзы, дал себе в очередной раз слово, что не будет предаваться горестным этим думам. Былого не вернуть, надо жить настоящим!
…Он заказал в соборе Успения поминальную службу о почившем князе Андрее, пролил слезу, как полагалось по княжескому обычаю, затем снова собирал на совещание бояр. От Дорожая узнал, что Ольга поселилась во Владимире, в одном из женских городских монастырей. Говорят, страдает болями в ногах, мыслит принять постриг. О смерти брата не скорбит вовсе, сказала лишь со злорадством: «Тако и нать! О себе токмо помышлял, ничем мне супротив Галицкого не помог!»
Дорожая послали в Галич те немногие отроки, которые остались со княгиней после её отъезда из Чернигова, некоторые хотели бы вернуться в Галич и просили сведать: пустит ли их князь Ярослав. Сам он, Дорожай, возвращаться не хочет, у него в Суздале свой дом, семья, рольи в Залесье.
