Всё время, пока шли переговоры, Володислав, сменив нарядный кафтан на простую холщовую рубаху и порты, днями пропадал на городских площадях, на торжищах в Градчанах и на Малой Стране. Беседовал с купцами, благо молвь чешскую знал неплохо, выдавал себя за подмастерье по суконному делу из Кракова. Любопытствовал о ценах на сукна, на лошадей, на изделия из серебра. И постепенно от торговцев и ремественников узнавал многое о жизни Праги.
– Немцев тут засилье, – рассказывал Кормилитич после Тимофею. – Торг в своих руках держат. Паны у чехов – тоже сплошь немцы. В свите королевской пажи – тоже немцы по большей части. Во дворце, бают, славянской молви и вовсе не услышишь. Нынешнему крулю то не по нраву. Вот и хотят немцы на его место прынца Берджиха посадить. Ходят такие толки по торгу. Шибко самостоятелен стал Собеслав. Прежний король – Владислав, тот во всём германского императора Фридриха слушался. За то и корону получил в наследственное владение. Ранее-то чехи токмо князей имели.
– То ведомо, – поглаживая окладистую бороду, отвечал Тимофей. – А о происках немецких стоит кой-кому тихонько шепнуть. Молодец, боярин Володислав! Хвалю. Толково дело спроворил.
С кем уж там беседовал умница-инок, Кормилитич не узнал, но только в скором времени засобирался он в обратный путь.
– Пора. Нечего нам тут больше делать, – коротко отвечал он на вопросы молодого боярина. – Чехия – она от Галича далече. В смуты ихние не след нам мешаться. Гораздо ближе к нам – угры, ляхи да свои, киевские, дела коромольные разгребать, чую, придётся.
…Седьмицы две спустя посольство воротилось в Галич. Стоял ранний утренний час, когда Володислав, ведя в поводу коня, устало ввалился во двор Звонимириной усадьбы.
Жена, как оказалось, уже прознала о его скором приезде. Сидела на лавке за столом, вся набелённая и напомаженная, рассказывала последние новости, стрекотала не умолкая.
– У Гарбузовичей пожар случился, два дома погорело. У Филиппа Молибогича бельмо на глазу, лекарь сарацинский осматривал, смазал чем-то, а потом се бельмо и срезал. Да, Порфинья Яволодова разродилась – сын, племяш у тя. Не окрестили ещё, тя сожидали. Хощут, чтоб ты крёстным ему был. А матерью крёстною Болеслава ему станет.
– Её-то зачем тут приплетать?! – воскликнул Володислав, чувствуя, как забилось яростно в груди сердце. – Что, боярыню какую не сыщем? Ну её, Болеславу сию!
– Гляжу, не люба она тебе! – удивилась Звонимира.
– Да, не люба! Не по нраву мне сия княжна прегордая! Строит из ся чёрт знает кого, а сама… княжич Владимир её и знать не хощет! По милости да по доброте князя Ярослава токмо и живёт тут! Другой бы давно её в монастырь спровадил! – неожиданно резко, со злостью отрезал Володислав.
– Не забывай, кто её отец! – Боярыня Звонимира была не из простых и в делах на Руси разбиралась хорошо. – Пригодится нам, может, когда кумовство ваше. Как знать.
– Как бы хуже не содеять. Погоди. Вот отдохну с дороги, высплюсь, к Яволоду схожу. Перетолкуем, порешим, – отмахнулся от навязчивой жены Кормилитич.
Он устало растянулся на постели и мгновенно погрузился в тяжёлый, наполненный странными видениями сон.
…К Яволоду он явился уже под вечер, хмурый, с головной болью. Подержал на руках крохотного младенца-племянника, расцеловал в обе щеки зардевшуюся Порфинью, Яволоду бросил через плечо, как бы между делом:
– Не надобно княжну Болеславу в крёстные звать. Рука у её несчастливая. Да и сама она хмурая да неприветная. Давай попросим княгиню Анастасию Ярославну. Не откажет. С Порфиньей дружна.
Яволод, мысли которого заняты были женой и сыном, почти сразу же согласился. Потом, правда, нахмурил чело, промолвил:
– Дак мы вроде уговорились уже. Мыслили ко княжне Болеславе послать.
– Но не послали же! Вот и не надо. У княгини Анастасии длань лёгкая и щедрая. Да и крёстную такую иметь – любому в радость будет.
…Мальчика нарекли при крещении Георгием, а по-простому, по-домашнему стали звать «Дюргий». По случаю крестин первенца Яволод учинил на дворе перед своим новым, уже почти выстроенным теремом шумный весёлый пир, пригласив на него и князя, и княгиню, и всех ближних бояр.
Отроки щедро наливали в чары вино, мёд, ол. Володислава посадили на почётное место рядом с самим князем. Осмомысл ел немного, пил и того меньше. На старшего Кормилитича смотрел внимательно, словно стараясь угадать, что он за человек, чем живёт, чем дышит. Володислав робел, прятал очи долу, сидел, ёрзал, словно на раскалённую сковороду попал. Дрожь охватывала его тело; испытывая прилив небывалого волнения, он нервно сжимал кулаки, тщетно силясь успокоиться.
В разгар веселья князь внезапно поднялся и знаком позвал его за собой. Вдвоём они вышли в одну из горниц, пахнущую свежей древесиной. Горницы пока ещё были пусты, ещё не переехал окончательно Яволод в этот терем.
Осмомысл раскрыл ставни окна. Промолвил тихим голосом:
