– Вот ты где! Ищу тя по всему терему! – усмехнулась Звонимира. – Пора, любый мой, домой отъезжать. Уж на сенях постелили молодым снопы. Пущай ночка первая справною у их будет.
В свете факела сверкало жемчужное очелье боярыни, горели в ушах самоцветы, платье тоже было сажено каменьями.
Богата была Звонимира, почитай, почти всех в Галиче превосходила волостями своими. Вот и ходила, красовалась повсюду, словно жар-птица, чёрную зависть вызывая у боярских и купеческих жён и дочерей. Набелённая, нарумяненная, гладкая какая-то, радовала взор Звонимира, нечего сказать, порой засматривался на неё и Кормилитич, но разве можно было сравнить её с Болеславой?
– Да, пора, – отозвался он, оторвав взор от созерцания вечерних далей. – Мне ить, голубушка, отлучиться сызнова придётся. Княжна Болеслава ко князю Игорю в Северу посылает. Грамоту велено передать. Не ведаю, может, по супругу свому истосковалась, воротить его желает.
– Отъезжать?! Опять! О господи! И когда служба твоя закончится! – запричитала огорчённая Звонимира. – То в чехи, то в угры, то на поганых, а то и вовсе в поруб кинут в награду за дела добрые! Никакого покоя!
– Ладно тебе! Быстро я возвернусь! Не на рать, чай, посылают! – поспешил успокоить её Кормилитич. – С Яволодом пойду, перетолкую, да поедем до дому. Собираться надобно с утра будет.
…На следующий день, облачённый уже по-походному, в дорожный вотол, Володислав явился в терем к Болеславе. На сей раз принимала его княжна внизу, на сенях. Тонкими перстами перебирала она цветные бусы. Сказала твёрдо, строгим голосом, протягивая грамоту:
– Передашь князю Игорю в руки. И побеседуй с им с глазу на глаз. О чём и как, ведаешь. Ступай. И помни разговор наш прошлый.
Она позволила ему лишь поцеловать руку и перекрестила на прощанье.
– Да, забыла вовсе, – вдруг всполошно взмахнула она руками. – С тобою вместях Петруня поедет, сотник. Отпросился он у князя Ярослава. Хощу, мол, с половцами биться. Тамо место моё. Мать свою, повариху, схоронил прошлым летом, сам семьи не завёл, вот и порешил отъехать. Я мыслю, вдвоём-то всяко веселей ехать будет. Да и оборонитесь как ни то вместях от татей каких, еже, не дай бог, по пути попадутся. Ты бы, боярин, зашёл в гридницу княжескую, кликнул Петруню.
– Это хорошо, – согласился Кормилитич. – Петруню я знаю. Ратник добрый.
– Ну, ступай. Возвращайся скорее, – прошелестел тонкий голосок.
– Возвернусь. – Поклонившись княжне, Володислав, не глядя на неё более, не искушая себя, вышел в дверь и поспешил в гридницу разыскивать Петруню.
Погрузив на возы нехитрый скарб, оружие и доспехи, в тот же день направились Кормилитич и Петруня, сопровождаемые несколькими слугами, в далёкий Новгород-Северский, на берега многоводной Десны. Заодно с Болеславиной вёз также Володислав грамоту самого князя, писанную на дорогом пергаменте. Грамотка та предназначалась княгине Евфросинье Ярославне. Просил галицкий владетель дочь прислать к нему «на погляд» хотя бы одного из внуков.
Давно не было в Южной Руси столь холодной и снежной зимы. Морозы стояли все Святки, деревья трещали в лесу, воздух был такой, что, казалось, дунешь, и расколется, разобьётся, как стекло, на тысячи маленьких осколков.
Хоть и топилась в возке печь, выбрасывая через трубу на крыше густые клубы дыма, а всё одно было зябко. Володислав кутался в медвежью полость, вздыхал, стучал зубами от холода.
Возок быстро нёсся по зимнику, мимо лесов и рощ. Скоро наконец вернётся Кормилитич в Галич. Князю Ярославу вёз он послание дочери. В нём слёзно молила княгиня Евфросинья простить её несчастного брата. Покаялся Владимир, пьёт, конечно, но мало, а девки ни единой в Путивле не попортил. Вроде как за ум взялся. А следующим летом обещала Ярославна отпустить к отцу одного из сынов своих.
О том, что писать и как, Кормилитич долго обсуждал с князем Игорем. Кажется, тридцатипятилетний северский князь, черноволосый удалец, схожий скорее с храбром из былины, чем с правителем обширной волости, проникся сочувствием к бедам Владимира. Обещал Игорь похлопотать за него, если послание княгини не возымеет действия. С тем и отбыл Кормилитич из гостеприимного Новгорода-Северского.
Снегом заметало пути, вьюга свирепая свистела в оконце возка, скрипели полозья. Но кони бежали резво, словно чуяли, что скоро доберутся они до Галича, а там вдоволь отдохнут и сытно наедятся.
Вот уже и мост через Днестр проскакали, вот ринули на гору, гулко простучали копытами в арке Успенских ворот, въехали в Детинец. Голова кружилась от усталости. Выполз с кряхтением, разминая ноги, Володислав из возка, шатаясь, побрёл по двору к крыльцу Звонимириного терема. Снова, в который раз, пахнуло на него из сеней плесенью.
Жена вышла встречать, спустилась с высоких ступенек. Скрипели новенькие сапоги с высокими каблуками, струилась соболья шуба, на парчовой шапочке переливчато горели лалы. Улыбалась Звонимира, не скрывала удовольствия своего. Кормилитичу становилось неприятно.
«Разоделась, яко кукла! Думает, ради неё всё сие я творю», – думал он, устало поднимаясь на всход.
