В Галиче покуда было спокойно. По-прежнему гнули на полях спины крестьяне – людины, смерды, закупы, трудились в мастерских городских ремественники, купцы снаряжали торговые караваны. Он, князь, ездил по волостям, разбирал судебные тяжбы. Сечи, смерть были где-то далеко, за многоводными реками, за густыми лесами, за горами Киевскими. Но они были, и это тревожило, не давало успокоиться. Волновала Ярослава будущая судьба старшей дочери. Игорь был удатный воин, ратник, но не государь.
…В разгар лета на двор княжеский въехала скромная телега. Накрытый сверху рядном, лежал на ней некий человек. Возница-холоп, как увидел на всходе людей в богатых одеждах, пал ниц.
– Господина свово везу! – объяснил он со слезами на глазах. – Сотником он служил, сперва в Галиче, а опосля в Северу, ко князю Игорю напросился. Петром его кличут, а по-простецки, по-домашнему – Петруней. Вот, изранен излиха в сече с погаными, под Путивлем. Помирать в родные места отпросился!
– Петруня! – Ярослав первым подошёл к телеге. – Знал его, как же. Добрый ратник был. И не токмо. Здорово мне помог единожды с ворогами управиться!
Он убрал в сторону рядно. В белой рубахе с кровавыми пятнами на телеге лежал Петруня. Мертвенно-бледным было его лицо, на месте правой руки болтался пустой рукав. Увидев Ярослава, Петруня слабо улыбнулся, попросил пить. Долго и жадно пил он воду из поданного холопом жбана, затем упал обратно на телегу, заговорил тихо:
– Рад, княже, узреть тя пред кончиной. Хотел вот, доехать до тя. Службу правил верно. Извини, что ушёл тогда из Галича. Неправ был. Налетели на нас поганые, хан Гза, осадили самый Путивль. Отбивались как могли. Поранили тяжко в рубке сабельной. Десницу оттяпали, грудь копьём прободили. Не жилец я боле на белом свете. Прошу, отнесите мя в покой возле поварни. Мать моя тамо жила. И я тамо вырос.
Вокруг телеги собрались бояре, отроки, гридни. Смотрели на покалеченного, умирающего ратника, кто со скорбью и участием, кто просто с любопытством.
Ярослав велел отнести Петруню, куда он просил, приставил к нему монаха – лечца, велел по возможности лечить травами. Боярин Володислав Кормилитич, с которым вместе рубился Петруня на берегах Орели, едва сдерживая слёзы, передал монаху мешочек со сребром.
– Не скупись, брат. Что можешь, для него содей. А не получится, на помин души сребро сие потрать, – попросил Кормилитич.
…Петруня умер в ту же ночь. Тело его поместили во гроб и похоронили в ограде церкви Святого Пантелеймона. Родичей у молодца не осталось, холопу же его верному князь дал вольную.
На берегах Днестра царило лето, солнце светило, а на душе у Ярослава было печально. Вот и Петруни нет среди живых. Уходят люди, с которыми в разное время сталкивала его судьба. Но такова жизнь, каждый несёт свой крест. Петруня свой пронёс с честью, с достоинством, а как иные, как он сам, князь Ярослав Осмомысл, сын Владимирки? О том мог судить только Всевышний.
Пока же продолжал князь свой путь. Свежий ветерок ласково обдувал лицо, солнце грело его своими лучами. Медленно трусил по шляху соловый угорский иноходец. Ехал Ярослав в очередное село судить и рядить. Слёзы слезами, потери потерями, а жизнь шла дальше, неостановим был бег безжалостного времени, и впереди ждали его новые и новые дела.
И снова воцарилась на Червонной Руси золотая осень, снова роняли жёлтую листву могучие дубы, буки, грабы. Казалось, вот только-только ещё, совсем недавно кипел крошевом белой пены вешний Днестр, напоённый талой водой, и снаряжались в дальний путь к ромейским берегам торговые ладьи, а вот плывут они уже обратно. Работают вёслами в такт гребцы, и скользят суда по речной глади, осторожно, по командам опытных кормчих, обходят опасные порожистые места. Выплывают ладьи на спокойную воду, чуть замедляют свой быстрый бег, но затем снова учащаются могучие гребки, суда поворачивают, подходят к галицким вымолам, выстраиваются цепочками вдоль берега. Много везут купцы товара, и также много у них свежих новостей.
Маленький незаметный человечек ловко спрыгнул с одной из ладей, опасливо огляделся по сторонам и заторопился, сильно прихрамывая на левую ногу, вверх по склону городской Горы. Впереди виднелись обитые медью ворота, и были эти ворота открыты, подъёмный мост был переброшен через ров.
Человек очень спешил, почти бежал, по худому, изрезанному морщинами лицу его крупными градинами катился пот. Дышал он тяжело, с присвистом, одолевал боль в покалеченной ноге, стискивал огромные выставляющиеся из уродливого рта зубы.
Давно не был в Галиче евнух Птеригионит, почитай, с той поры, как уехал отсюда вместе с Андроником Комнином. Надеялся он, что, кроме князя Ярослава да ещё двух-трёх его приближённых, никто о нём теперь здесь и не вспомнит.
Он остановился перед воротами княжеского дворца, трижды истово перекрестился и громко постучал.
– Мне надо увидеть архонта Ярослава! Имею важную весть! Очень важную! – с мольбой в голосе пропищал он при виде воротного стража.
