– Чё надо?! За каким делом явился?! Ступал бы к Настаске своей, греховоднице!
– Полно меня попрекать. Сама не безгрешна. О Владимире говорить пришёл.
– О Владимире! Вспомнил, стало быть, что сын у тя есть! Законный сын, не выблядок! Что ж, давно пора.
– Давай только всё ж таки в палату пройдём. Не хочу при холопках, прямо в переходе.
…Брезгливо глянув на неубранную широкую постель, Ярослав сел на крытый бархатной скатертью конник[153]. Ольга расположилась напротив, поставив на стол локти и уперев рукой щёку.
Господи, сколь она стала безобразна! Власы, что нитки, висят, щёки, яко у борова, и без того кривой, скошенный набок нос стал толстым и потерял былую форму. Как же с ней живёт этот Зеремеевич?! Или его заставляют?! Но кто?! Отец?! Или он сам ищет выгоды и превозмогает отвращение?! Или, может, ему нравятся такие уродливые бабы?! Бог весть. Чужие мысли не прочтёшь, чужие намерения не разгадаешь.
Так думал Осмомысл, уныло глядя исподлобья на давно ставшую ему ненужной жену.
– Владимир пренебрегает своей юной супругой. Отказывается с ней жить. Водит к тебе в терем гулящих девок. Холопок твоих уже едва ли не всех перепортил. Или ты не видишь ничего, не замечаешь этого позора?!
Говорил Ярослав твёрдо, последние слова процедил сквозь зубы.
– Как же ты нас не любишь! – Ольга сокрушённо качнула головой.
На глазах её заблестели слёзы.
– При чём здесь любовь?! – повысил голос Осмомысл. – Не о том веду речь. Вот дам я Владимиру стол в держание. И что?! Сможет он князем добрым стать для подданных своих?! Будет суды вершить?! Дани ходить собирать?! За порядком назирать во вверенной ему волости?! Да нет же, только пить да баб портить и будет. А вокруг него – бояре, житьи. Начнут лихоимствовать, станут от него земель себе требовать. И он, чай, сотрапезникам своим по медам не откажет. И изгибнет тогда земля от княженья такого! Допустить этого не хочу. Думаю вот, сходить ко Владимиру. Попробую увещать его.
– С тобой пойду, – заявила решительно Ольга.
Она вытерла слёзы на глазах, громко высморкалась, кликнула холопку, стала наскоро одеваться, приводить себя в порядок. Между делом, держа в руках костяной гребень, бросила Ярославу через плечо:
– А Болеслава твоя полоротая какая-то! Кому она тамо люба может быть?! Мышь серая! Вот и не приглянулась Владимиру. Ничего дивного в том нету.
– А что отец её подумает, когда узнает, как с его дочерью Владимир себя ведёт?! – взвился неожиданной вспышкой гнева Ярослав. – Из-за мальчишки твоего союз с Черниговом портить, враждовать со Святославом я должен, что ли? Не бывать тому! Или пусть живёт Владимир с Болеславой, или…
Он не договорил, безнадёжно махнув рукой.
– Или что?! Договаривай давай! – потребовала побагровевшая от негодования Ольга.
– Или не видать ему ни волости доброй, ни благословения моего отцовского, – твёрдо промолвил Ярослав.
…Владимир с мокрым полотенцем на челе лежал на постели. В покое стоял терпкий запах перегара. У ложа его сидела молоденькая холопка и с участием гладила слабую ладонь княжича.
При виде родителей Владимир устало приподнял голову с подушки.
– Худо мне! – простонал он.
– А ты медку попей малость, оно пройдёт! – с издёвкой в голосе сказал ему Осмомысл. – Что, допился, вовсе разум потерял? Жена у тебя, а ты…
– Что мне жена?! Дура какая-то. Пришла давеча, начала мне на ночь псалмы читать. Для того, что ль, сюда из своего Чернигова приехала?
Холопка тихонько хихикнула. Ярослав ожёг её презрительным взглядом. Девушка испуганно сжалась.
– Выйди вон! – приказал ей Осмомысл.
Когда, прошелестев саяном, холопка поспешила убраться за дверь, он медленно, делая паузу после каждого слова, изрёк:
– В общем так, Владимир. Или живёшь ты с княжной Болеславой, как добрый муж, или лишу я тебя всяких прав на волости в земле Галицкой. Знай это.
Круто повернувшись, Осмомысл скорым шагом покинул сыновний покой. На стоявшую у дверей Ольгу он даже не взглянул.
Владимир с глухим стоном повалился обратно на постель. Мать обняла его было, принялась утешать. Владимир грубо оттолкнул её, крикнул:
– Уйди! Молю тебя! Оставь меня!
Уткнувшись лицом в подушку, он горько зарыдал. Со вздохом глянув на его вздрагивающие плечи, Ольга прикрыла дверь и утонула в темноте перехода.
В тот же день она вызвала к себе на беседу Коснятина Серославича.
Жаловалась княгиня, что пьёт Владимир, что вовсе отбился он от рук, что отец угрожает лишить его наследства.
– Енто мы ещё поглядим, кто кого чего лишит, – решительно заявил ей бодрым голосом Коснятин.
– А как он княжить будет, коли пьёт кажен день без меры? – сокрушалась княгиня. – Побаил бы ты с ним.
– Побаю, княгинюшка, – обещал ей боярин. – Но вот что тебе скажу. Пьянство, оно, конечно, худо. А что до княженья, дак тут главное, чтоб людей нужных удалось твоему сыну подобрать. В волости ить за всем не уследить одному. Пото[154] и надобны князю любому мужи, люди верные. Такие, чтоб за князя свово горой стояли, чтоб оберегли его от беды в час лихой. И коли такие мужи твоего Владимира окружат, то тогда и отцов гнев страшен ему не будет.
