– Где ж сыскать мне людей сих? – Ольга начала догадываться, к чему клонит лукавый боярин.
Она смотрела на его кафтан голубого цвета, расшитый огненными птицами, на золочёный пояс, на чёрную коротко остриженную бороду и почему-то проникалась к нему доверием. Что ж, он и иже[155] с ним, возможно, пригодятся её сыну в недалёком будущем.
Меж тем Коснятин ответил Ольге с достоинством:
– Полагаю, одного из людей сих обрела ты уже. А иных я тебе подобрать помогу. Об одном прошу: потерпи ещё. Не пробил час наш покуда.
…Он ушёл из княгининых хором в вечерних сумерках. К Ольге сунулся было угодливо улыбающийся Глеб. Глядя на его масленую рожу, Ольга вдруг испытала отвращение.
– Уйди. Не сегодня, – морщась, велела она ему убираться.
Она устало присела на лавку, обхватила руками голову. В последнее время её раздражала грубость сына. Или Владимир переживает по поводу своего неудачного брака? Княгиня вздыхала. То, о чём говорил Коснятин, было верно. И она готова была ждать, терпеть соперницу, лишь бы потом… лишь бы её сын занял галицкий стол.
На столе мерцала, оплывая, восковая свеча. Покой погружался во мрак, и такой же мрак царил у княгини в душе. Тревожно стучало в предчувствии грядущих бед сердце.
Тяжёлая тишина повисла над стольным Киевом. Чёрный дым ещё клубился над остатками хат и теремов, на грязной холодной земле тут и там лежали вперемежку трупы, конские и людские, и здесь же рядом темнели остовы изувеченных печей. На Копырёвом конце одиноко и сиротливо устремлялась ввысь серокаменная башня-вежа. Надрывно скрипела сорванная с петель дверь, качалась под порывами вешнего ветра, словно раненная, подбитая стрелою птица. В вышине с громким граем носились вороны. Возле разбитых пороками[156] Жидовских ворот дряхлый старец в лохмотьях играл на гуслях печальную песнь.
Хоро́м Избигнева более не существовало. Груда обгорелых брёвен, разбитые изразцы да чёрные вывороченные на сторону и поваленные набок каменные ступени всхода напоминали о том, что высился здесь ещё совсем недавно богатый боярский дом.
Глядя и не веря в творившееся вокруг, пал Избигнев с тяжело дышавшего, всего в хлопьях жёлтоватой пены коня. В отчаянии обхватив руками голову, медленно осел на землю, на одно из чёрных брёвен. Слёзы застилали глаза. Спохватившись, он метнулся в башню, надеясь хоть кого-нибудь там найти. Но встретила его в веже ледяная тяжёлая тишина. Только дверь скрипела, да вороны граяли в небесной голубой выси. Наконец среди обломков, в пыли и грязи отыскали слуги боярина одну старую холопку. Женщина сбивчиво рассказывала о том, что произошло, всё хрупкое тело её тряслось, будто в лихорадке.
– Напали… суждальцы… Врата проломили… на двор хлынули… Боярыню с робёнком схватили… Посуду похватали чермную… Оклады с икон сдирали, ироды!.. Терем запалили… Ушли.
– Суздальцы были? Точно глаголешь? Не смоляне, не черниговцы? – вопрошал старуху Избигнев.
Холопка кивала дёргающейся головой, говорила утвердительно:
– Суждальцы, бают. Князь Андрея люди. Лев у их на щитах червлёных[157] был.
Избигнев хмуро кусал уста. Надо было что-то делать, но что, он не ведал. Оставалась надежда, что захватили Ингреду с десятилетним Стефаном ради выкупа и скоро прискачут к нему люди от суздальцев.
Постепенно отчаяние его уступило место унылой отрешённости.
Покинув Копырёв конец, Ивачич через разбитые Жидовские ворота проехал в город Ярослава.
Софийский собор тоже был безжалостно разграблен. Победители унесли всё, что только могли: золотые потиры[158], ризы святительские, кресты, драгоценные подсвечники. Многие другие храмы также подверглись дикому грабежу.
«Хуже половцев поганых!» – думалось Избигневу, когда проезжал он по знакомым улочкам, видя вокруг разорение, опустошение и смерть.
На глазах его гасла, истаивала многовековая слава Киева, колыбели Руси, матери русских городов. Впечатление было такое, что присутствовал он сейчас на похоронах близкого человека. И ныло отчаянно сердце, стучало бешено при мысли, что случиться могло с Ингредой и Стефаном.
В поисках совета безотчётно направил он коня в сторону усадьбы Нестора Бориславича.
Оказалось, боярский терем уцелел. И Нестор был дома, воротился давеча из Вышгорода. Бодрый, лукаво улыбающийся, горячо расцеловал он старинного друга в обе щеки, но, сведав о его беде, сразу заметно помрачнел.
– В горницу никого не пущать! – распорядился он.
Вдвоём они сидели в широкой боярской горнице, пили холодный ол, Нестор задумчиво чесал затылок, говорил неторопливо:
– Да, друже, непросто будет тебе боярыню выручить. Говоришь, суздальцы её увели. Звери ещё те! Вон что в Киеве натворили! Ну да ничего. Сыщешь, даст Бог, Ингреду свою. Этакая краса не затеряется.
– Вот не знаю, как мне быть теперь, – вздохнул Избигнев. – Верно, искать её езжать надобно. До самого Суздаля доберусь, а найду лебёдушку свою. И сына ко груди прижму. И после николи их от себя не отпущу.
