– Умойся. И за ребёнком пригляди, – коротко приказал ей Осмомысл.
Сына он поднял на руки, усадил на плечо.
– Ну вот, Ольг, минула беда твоя. Вместе мы опять с тобою. Вырастешь, князем станешь.
– Отец, а мама где? – спросил мальчик.
– Мама? – Ярослав вздохнул. – Уехала она покуда. Не скоро она воротится. Велела, чтоб ты мамку слушал и чтоб мне, отцу своему, не перечил. Понял?
– Понял, отче. – Олег улыбнулся.
Князь осторожно опустил его наземь и подвёл к мамке.
«Скоро постриги ему учинять, – подумал он вдруг. – Посажу на конь, провезу окрест двора. Но сперва… Сперва разобраться кое с кем надо».
…Ольгу Ярослав, окружённый боярами, встретил возле крыльца. К тому времени вытерта была пролитая кровь, убраны тела, битая посуда, заменены ковры, отскоблены щёлоком стены и полы. Кровь вытерли, но обиды былые остались.
Он ожидал увидеть Ольгу надменной, высоко несущей гордую голову, торжествующей, упивающейся своей победой, но навстречу ему вышла из возка закутанная в дорогую шубу тихая, подавленная женщина с красными от слёз, воспалёнными глазами, заметно похудевшая, с густой сетью морщин на лице. Плат тёмный покрывал её волосы, в руках она держала чётки и судорожно перебирала их холодеющими на морозе пальцами.
Молча взяла она его за локоть, поднялась наверх, в старый свой покой, и когда после череды пышных славословий и суеты разгружающей возы челяди остались они наконец одни, вдруг хрипло спросила:
– Ну, и как же мы с тобой топерича жить будем?
Он ответил так же тихо и так же хрипло:
– Да никак. И крест здесь бессилен.
Странно, Ольга ни слова не сказала о Владимире. Осмомыслу было вовсе не до него, но если б смог он сейчас подумать, отчего столь разительная перемена случилась с нелюбимой его женой, то догадался бы, что без Владимира тут не обошлось.
…Ещё в Червене княжич бросил в лицо матери упрёк:
– Ну что, мать, добилась свово? Княгиней возвращаешься на стол галицкий! Сгубили Настаску дружки твои, отца к земле приклонили! А я?! А мне как топерича?! Что, в бега снова?! Я-то что получу от вашей с Коснятином затеи?!
– Ты со мною вместях в Галич воротишься, – сказала Ольга.
– Да ворочусь. Куда мне деваться? – Владимир неожиданно зло скривился. – Вижу, довольна ты, рада! А я… мне каково?! – Он вспыхнул, заходил, забегал по покою, крикнул вдруг, падая и зарываясь лицом в подушку. – Все вы мя предали! Отец слово дал, вы и готовы к ему бежать! А он, лукавый, он вас всех перехитрил! И Коснятин – ворог! И ты, ты… Ненавижу тебя! Не мать ты мне!.. Из-за тя стола галицкого я лишён!
– Сын! Сын! Да как можешь ты баить такое! Да я для тя всё отдам! – воскликнула в ужасе Ольга.
Она попыталась обнять Владимира, но сын грубо отпихнул её, крикнув:
– Уйди! Ненавижу! Уйди! Все вы мне – вороги!
Ольга отшатнулась. Резкая боль стиснула ей сердце. Рыдая, она покинула сыновний покой. Сын, возлюбленный её Владимир, ради которого она столь много терпела, страдала, оттолкнул её! Это был удар более сильный, чем пощёчина, чем простая обида. Неужели этот крикливый юнец, изрыгающий хулу, капризный, чёрствый, чуть что, впадающий в гнев, говорящий такие обидные слова – её Владимир!
Ради чего же она тогда всё это делала, ради чего бежала в Польшу, ради чего теперь готова ехать в Галич и мириться с Ярославом?
Поняла Ольга; нет, не выиграла, но проиграла она сию битву. Будто оборвалось что-то внутри. Почти всю дорогу до Галича она проплакала у себя в возке. Отчаяние постепенно схлынуло, уступив место тупому равнодушию. Отчего-то теперь ей было всё равно, что и как будет дальше. Она чувствовала и знала, что теряла сына, что пути её с ним если не теперь, то вот-вот разойдутся. И что ждёт её впереди? Да ничего. Одна пустота, один мрак.
…Когда Осмомысл решил ей что-то сказать, она движением руки остановила его и тихо промолвила:
– Оставь меня теперь. Видишь, мне худо. Уходи.
Ярослав послушно удалился, осторожно затворив за собой дверь. Ольга упала ничком на постель и завыла от нового внезапного приступа боли и отчаяния.
Минула седьмица, вторая. Понемногу затянулись кровавые раны на плече и на груди у молодого сотника Петруни. Мать, старая Агафья, как могла выхаживала сына, носила ему от знахарки чудодейственные отвары, делала перевязки. Приходил в себя, поправлялся быстро добр молодец, уже и ходить мог, и покинул бы давно утлый покой под лестницей, да Агафья не дозволяла, запирала его и говорила, что и в городе, и в самом дворце княжеском неспокойно. Обо всех событиях Петруня знал. Настю было жаль, вспоминал он, как сказала она ему тогда на поварне: «Мне б самой княгинею стать!» Вот и стала! Да разве можно было так, лезть наверх? Она, стойно мотылёк красивый, обжегший крылья в огне свечи, сгорела в пламени ненависти и злобы! Страшной и нелепой казалась молодому сотнику её смерть.
Князь всё-таки сведал о нём. Однажды он явился к ложу раненого вместе с Агафьей, посидел на скамье у очага, сказал, чтоб Петруня поправлялся и что есть у него к нему одно весьма важное дело. Что за дело, покуда смолчал.
