– Неспроста и одежонка на нас обоих простенькая. Полагаю, боярин, есть нам с тобою о чём потолковать. Семью-то свою из Галича вывез?
– Вывез.
– Вот и я такожде. Вот что, Семён Изденьич. Заглянем-ка в корчму. Покуда народец в Детинце шалит, посидим, обмозгуем, как да что. Разумею, дела и думы у нас топерича обчие.
…Два неприметных мужичка, по всей видимости, не старых, без бород, удобно устроились в тёмном углу корчмы «Золотой рог». Сидели, шептались между собой долгое время, а затем выложили хозяину драгоценную золотую монету и незаметно исчезли, словно растворились посреди бела дня. Ушли они, как оказалось, вовремя, ибо вскоре вломилась в корчму бесчинствующая толпа во главе с тем самым дюжим кузнецом с бердышем в руках. Несчастный хозяин поспешил скрыться, а заведение его предали разгрому, враз выпив и унеся с собой весь запас вина и ола.
В городе воцарился хаос. Бояре, ещё утром чувствовавшие себя хозяевами положения, теперь выпустили вожжи из своих рук и растерянно сновали на конях из стороны в сторону. Вышата, Василий Волк, Зеремей, Володислав Кормилитич – все они пребывали в растерянности и не в состоянии были удержать вспыхнувший бунт городских низов.
Так бывает: подожгли, раздули огонь, а как потушить его, не ведали. Уговоры, угрозы не помогали. Василия Волка вовсе сбросили с седла наземь и едва не прикончили. Хорошо, вмешались слуги, оттеснили черный люд, подхватили боярина, всадили обратно на коня.
Устроители мятежа не знали, как быть, со страхом взирая, что вслед за Чагровыми хоромами наступила очередь и их теремов. Ввысь взвился чёрный дым, огонь стал пожирать просторные постройки на Горе внутри Детинца. Безлепо метались бояре с ужасом в сумасшедших глазах, пока наконец самый умный из них, Зеремей, не выкрикнул вдруг:
– Князя надобно! Умирил чтоб, уговорил!
И словно кто-то только и ждал этих слов, этого крика боли и отчаяния. Сквозь чёрный дым пожарища в ворота крепости ворвался отряд оборуженных до зубов ратников. Впереди на караковом жеребце держался, высоко вскидывая вверх голову на тонкой шее, князь-подросток Ярополк Мстиславич. Рядом с ним высилась статная фигура Дорогила. Тело бывшего Мстиславова вуя облегал булатный панцирь, на шишаке блестел яловец, был он столь же надменен, как и Ярополк, вид которого в другой час вызвал бы у бояр лишь презрительную усмешку, но сейчас они готовы были пасть на колени, только бы спас этот гордый петушок-князёк их дома от огня и разора.
Дорогил, уперев руки в бока, громким голосом потребовал:
– Тысяцкого ко мне!
Он распоряжался в Галиче, как хозяин. Всех, как казалось ему, обманул опытный сакмагон. Коснятин со Владимиром и Ольгой сидят в Червене, ждут, чем кончится встань в городе, бояре, как он и предполагал, напуганы и растеряны, Чагрова чадь перебита, ненавистный Ярославка заключён под стражу. Всё продумал, всё взвесил Дорогил. И он знал, что теперь делать и как быть.
Одноглазый долговязый Евстафий тотчас показался в воротах. Рысью засеменил конь его по двору и очутился вскоре по правую руку от Ярополка.
– Тысяцкий! – проорал Дорогил. – Зришь, что в городе деется? Айда по домам боярским! Утишить надобно люд!
Вид закованных в брони грозных волынян несколько охладил пыл атакующей боярские терема многолюдной толпы. Евстафий громко кричал, призывая людей разойтись:
– Пошумели, и будет! Князь, князь здесь! Он всё решает!
Вперёд вытолкнули побледневшего от увиденного Ярополка.
– Се сын князя Мстислава! Разберёт он все просьбы и дела ваши, установит в Галиче сущий испокон веков порядок! – вещал Дорогил. – Чагровичи, притеснители ваши, смерти лютой преданы! Сожжена на костре ведьма Настаска! Умерщвлено зло!
Мало-помалу толпа отхлынула, через ворота отступила на Подол, где ещё горело несколько богатых домов.
Снова зазвонил на Подоле могучий колокол. Народ стекался на площадь перед Успенским собором, бросая недопитое, недобитое, недожжённое.
На помост вскарабкались Дорогил, Ярополк и Евстафий. Снова уговаривали они людей разойтись. Уничтожено, мол, зло, отныне правда воцарится на Червонной Руси, и будут люди жить по заведённым исстари порядкам и обычаям. Конец настал всякому беззаконию и произволу.
И послушались опять их люди, увидев перед собой подростка-князя в горлатной шапке, в кафтане с золотым узорочьем, с гривной на шее в три ряда. Они привыкли к тому, что всегда и всюду решает князь, за ним – право суда, право исполнять писаный и неписаный закон. И князю, а вернее, власти его, власти над всеми, и над первым боярином, и над последним холопом, готовы были они подчиниться.
Глухо роптала толпа, но ропот её становился всё тише. Меж тем потушен был последний очаг огня. Встань, столь внезапно начавшаяся, столь же быстро и нисходила на нет. Рассасывалась, вытекала ручейками с соборной площади ещё мгновения назад грозная, полная неукротимой стихийной силы народная масса.
